Великие утопии: Томазо Камапанелла

Великие утопии: Томазо Камапанелла

Прошло почти сто лет после первой “Утопии”, прежде чем “утопический социализм” сумел осмыслить и вобрать в себя все наиболее радикальные принципы, до которых раньше дошла социалистическая идеология – в античности и в еретических движениях. Этот новый уровень был достигнут в знаменитом сочинении Кампанеллы.

Кампанелла жил в конце XVI и начале XVII в. До 34 лет он был монахом-доминиканцем, потом был арестован и пробыл в тюрьме 27 лет. Остаток жизни он провел во Франции. Кампанелла был философом, религиозным мыслителем, поэтом. Он провозглашал (раньше Бэкона) эмпирический характер науки, отстаивал независимость науки от авторитета церкви, защищал Галилея (находясь в тюрьме инквизиции!) В теории познания его занимал вопрос о том, как, основываясь лишь на субъективных ощущениях, человеческое сознание приходит к объективной истине, причем высказанные им взгляды близки тем, которые впоследствии развил Кант. Его религиозные представления о причастности всех вещей Богу носили пантеистический характер.

В 1597 г. Кампанелла организовал в Калабрии заговор против испанцев, которым тогда принадлежала страна. Заговор провалился, в 1599 г. Кампанелла был арестован, подвергнут пытке и в 1602 г. осужден на пожизненное заключение. В тюрьме в 1602 г. он написал свое сочинение “Город Солнца”.

“Город Солнца” Т. Кампанеллы

Само заглавие “Город Солнца” – Civitas Soli – напоминает название произведения бл. Августина “Божий град” – Civitas Dei . Написано это произведение в суровом стиле, без прикрас в виде необыкновенных приключений в экзотических странах. Оно имеет форму диалога между собеседниками, имена которых даже не называются – Главным Гостинником (по-видимому, подразумевается гроссмейстер ордена госпиталиеров) и Мореходом, о котором сообщается лишь, что он – генуезец. Диалог начинается без всяких объяснений словами Гостинника:

“Поведай мне, пожалуйста, о всех своих приключениях во время последнего плавания”,

в ответ на что Мореход сообщает, что на острове в Индийском океане попал в Город Солнца, и описывает жизнь в этом городе.

Государственное устройство Города Солнца внешне напоминает теократию:

“Верховный правитель у них – “вященник, именующийся на их языке “Солнце”, на нашем же мы назвали его Метафизиком” (43, с. 146).

Такой странный перевод (Солнце – Метафизик) не случаен. Весь характер деятельности священника “Солнце” гораздо больше подходит главе технократической иерархии. Этот пост занимает самый ученый житель города, знающий

“историю всех народов, все их обычаи, религиозные обряды, законы” (43, с. 152),

знакомый со всеми ремеслами, физическими, математическими и астрологическими науками, но особенно изучивший метафизику и богословие. Он занимает свою должность,

“пока не найдется такой, кто окажется мудрее своего предшественника и способнее его к управлению” (43, с. 153).

При Метафизике состоят три соправителя: Пои, Син и Мор, что значит Мощь, Мудрость и Любовь. Между ними разделено управление основными сторонами жизни. Это разделение в некоторых случаях своей неожиданностью заставляет вспомнить Орвелла: например, в ведении Любви находится не только наблюдение за сочетанием мужчин и женщин (об этом будет сказано позже), но и

“земледелие, скотоводство и вообще все, относящееся к пище, одежде и половым сношениям” (43, с. 149).

Метафизик совещается с этими тремя соправителями, но по всем важным вопросам он выносит окончательное решение. Упоминается и большое число других должностных лиц, назначаемых четырьмя главными правителями или другими членами администрации. Существует также Совет, в который входят все граждане старше 20 лет, но он, по-видимому, имеет лишь совещательный голос. Намеченные на Совете кандидаты на должности утверждаются на собрании должностных лиц и дальше – четырьмя главными правителями. В этой ситуации остается неясной фраза: “Должностные лица сменяются по воле народа”, которая не разъясняется.

Основой социального уклада города является общность всей жизни, осуществление которой контролируется администрацией.

“… у них все общее. Распределение всего находится в руках должностных лиц; но так как знания, почести и наслаждения являются общим достоянием, то никто не может ничего себе присвоить. Они утверждают, что собственность образуется у нас и поддерживается тем, что мы имеем каждый свое отдельное жилище и собственных жен и детей. Отсюда возникает себялюбие” (43, с. 149).

По мнению автора, общность вступает в противоречие и со многими другими отношениями между людьми:

“Я, по крайней мере, уверен, что и братья, и монахи, и клирики наши, не соблазняйся они любовью к родным и друзьям, стали бы гораздо святее…” (43, с. 150).

“… все , в чем они нуждаются, они получают от общины, и должностные лица тщательно следят за тем, чтобы никто не получил больше, чем следует, никому, однако, не отказывая в необходимом…” (43, с. 150).

“Дома, спальни, кровати и все прочее необходимое – у них общее. Но через каждые шесть месяцев начальники назначают, кому в каком круге спать и кому в первой спальне, кому во второй…” (43, с. 154).

Едят солярии (жители Города Солнца) все вместе,

“как в монастырских трапезных”, причем “Должностные лица получают большие и лучшие порции” (43, с. 155),

из которых они уделяют что-нибудь отличившимся в учении детям.

Производство основано на всеобщей трудовой повинности.

“Рабов у них нет”, -

говорится в одном месте, хотя в другом дополняется сообщением, что

“рабов, захваченных на войне, они или продают, или употребляют на копание рвов, либо на другие тяжелые работы вне города” (43, с. 169).

Все обязаны трудится по 4 часа в день. (Как и Мор, автор считает, что при всеобщей обязанности трудиться этого достаточно, чтобы обеспечить государство всем необходимым). Но, по-видимому, здесь имеется в виду лишь физическая работа, так как дальше говорится:

“остальное время проводится в приятных занятиях науками, собеседовании, чтении…” (43, с. 162) -

занятие наукой, очевидно, в эти 4 часа не включаются.

Безусловный характер трудовой повинности характеризуется следующей картиной:

“Но вот что у них превосходно и достойно подражания: никакой телесный недостаток не принуждает их к праздности, за исключением преклонного возраста, когда, впрочем, привлекаются они к совещаниям: хромые несут сторожевую службу, так как обладают зрением; слепые чешут руками шерсть, щиплют пух для тюфяков и подушек; те, кто лишен и глаз и рук, служат государству своим слухом и голосом и т. д. Наконец, ежели кто-нибудь владеет всего одним каким-либо членом, то он работает с помощью его в деревне, получает хорошее содержание и служит соглядатаем, донося государству обо всем, что услышит” (43, с. 163).

Работают солярии отрядами, во главе с начальником.

“Все начальники отрядов – как женских, так и мужских – десятники, полусотники и сотники…” (43, с. 175)

составляют следующий после совещания четырех правителей административный орган в городе. В разделе о судопроизводстве говорится:

“И так как они всегда ходят и работают отрядами, то для уличения преступника требуется пять свидетелей…” (43, с. 177) -

откуда можно сделать вывод, что разделение на отряды продолжается и после отбытия трудовой повинности. Во всяком случае, жизнь соляриев и в это время регламентирована. Так, в часы отдыха запрещены сидячие игры.

Унификация жизни простирается и дальше. Мужчины и женщины носят почти одинаковую одежду, отличающуюся лишь небольшой разницей в длине плаща. Предписана форма и цвет одежды, какую носить в городе, какую – вне его. Указано даже, как часто одежда сменяется и стирается. Нарушение этих предписаний является величайшим преступлением:

“…они подвергли бы смертной казни ту, которая из желания быть красивой начала бы румянить лицо, или стала бы носить обувь на высоких каблуках, чтобы казаться выше ростом, или длиннополое платье, чтобы скрыть свои дубоватые ноги” (43, с. 160).

Так же детально предписано, как происходят праздники, регламентировано искусство. На праздниках

“поэты воспевают славных полководцев и их победы. Однако же тот, кто что-нибудь при этом присочинит от себя, даже к славе кого-либо из героев, подвергается наказанию. Недостоин имени поэта тот, кто занимается ложными вымыслами” (43, с. 180).

Еще больше поставлены под контроль государства отношения полов.

“…производство потомства имеет в виду интересы государства, а интересы частных лиц – лишь постольку, поскольку они являются частями государства; и так как частные лица по большей части дурно производят потомство и дурно его воспитывают, на гибель государства, то священная обязанность наблюдения за этим как за первой основой государственного благосостояния вверяется заботам должностных лиц, и ручаться за надежность этого может только община, а не частные лица” (43, с. 169).

Рождение детей сравнивается с выведением скота:

“И они издеваются над тем, что мы, заботясь усердно об улучшении пород собак и лошадей, пренебрегаем в то же время породой человеческой”.

“Поэтому производители и производительницы подбираются наилучшие по своим природным качествам, согласно правилам философии” (43, с. 160).

Чиновники – начальники отрядов, астролог и врач – решают, какой мужчина с какой женщиной и как часто должен делить ложе. Само соединение происходит под контролем особого чиновника. По этому поводу излагается ряд правил, которые мы не приводим. Считается, что отношения между полами имеют, кроме продолжения рода, еще только одну функцию – удовлетворение чисто физиологической потребности. Поэтому, в случае крайней необходимости, мужчинам разрешается, кроме тех случаев, когда соединение имеет целью произведение потомства, также соединение с бесплодными и беременными женщинами. Однако это возможно только по разрешению особого “Главного начальника деторождения” и по представлению более низких чиновников того же ведомства, непрерывно наблюдающих за этой стороной жизни в городе. Тот же взгляд определяет и положение женщины:

“Ежели какая-нибудь женщина не несет от одного мужчины, ее сочетают с другим; если же и тут она окажется неплодною, то переходит в общее пользование, но уже не пользуется почетом” (43, с. 157).

Само собой разумеется, что и воспитание детей находится в руках государства.

“Вскормленный грудью младенец передается на попечение начальниц, если это девочка, и начальников, ежели это мальчик” (43, с. 159).

Для обучения дети тоже разделяются на отряды.

“На восьмом году переходят они к естественным наукам, а потом к остальным, по усмотрению начальства, и затем к ремеслам. Дети менее способные отправляются в деревню, но некоторые из них, оказавшиеся более успешными, принимаются обратно в город” (43, с. 152).

Наконец, обучение кончается, и молодой человек готов к выполнению своей основной функции – получить должность:

“Впоследствии все получают должности в области тех наук или ремесел, где они преуспели больше всего, – каждый по указанию своего вождя и руководителя” (43, с. 152).

В этом обществе, естественно, не существует родственных отношений.

“Все сверстники называют друг друга братьями; тех, кто старше на двадцать два года, зовут они отцами, а тех, кто на двадцать два года моложе, – сыновьями. И должностные лица внимательно следят за тем, чтобы никто не нанес другому обиды в этом братстве” (43, с.149).

Последняя фраза показывает, что для поддержания в государстве Солнца общности жизни, – упразднение семьи, собственности, свободы труда и творчества оказывается не достаточно. Кампанелла это ясно сознает и подробно описывает систему наказаний, на которых основывается прочность общественного строя соляриев.

Преступлениями считаются:

“неблагодарность, злоба, отказ в должном уважении друг к другу, леность, уныние, гневливость, шутовство, ложь, которая для них ненавистнее чумы. И виновные лишаются в наказание либо общей трапезы, либо общения с женщинами, либо других почетных преимуществ…” (43, с. 151).

Содомия наказывается обязательством носить позорную одежду, но в случае повторения – смертной казнью.

“К насильникам применяется смертная казнь или наказание – око за око, нос за нос, зуб за зуб и т. д.” (43, с. 176).

Суровы наказания за военные преступления:

“первый обратившийся в бегство, может избежать смерти лишь в том случае, когда за сохранение ему жизни ходатайствует все войско и отдельные воины принимают на себя часть его наказания. Но это снисхождение применяется редко и лишь при наличии ряда смягчающих обстоятельств. Вовремя не оказавший помощи союзнику или другу наказывается розгами; не исполнивший приказаний бросается в ров на растерзание диким зверям; при этом ему вручается дубинка, и если он одолеет окружающих его львов и медведей, что почти невозможно, то получает помилование” (43, с. 167).

Очень интересна эта столь рано высказанная мысль: предоставить обвиняемому видимость прав, чтобы придать оттенок справедливости приговору!

Судебная власть не отделяется от административной:

“Все по отдельности подсудны старшему начальнику своего мастерства. Таким образом, все главные мастера являются судьями и могут присуждать к изгнанию, бичеванию, выговору, отстранению от общей трапезы и запрещению общаться с женщинами” (43, с. 176).

Нет также и профессиональных исполнителей наказаний:

“Палачей и ликторов у них нет, дабы не осквернить государство” (43, с. 176).

“Смертная казнь исполняется только руками народа, который убивает или побивает камнями…” (43, с. 176).

“Иным дается право самим лишать себя жизни: тогда они обкладывают себя мешочками с порохом и, поджегши их, сгорают, причем присутствующие поощряют их умереть достойно. Все граждане при этом плачут и молят Бога смягчить свой гнев, скорбя о том, что дошли до необходимости отсечь загнивший член государства. Однако же виновного они убеждают и уговаривают до тех пор, пока тот сам не согласится и не пожелает себе смертного приговора, а иначе он не может быть казнен. Но если преступление совершено или против свободы государства, или против Бога, или против высших властей, то без всякого сострадания приговор выносится немедленно” (43, с. 176-177).

Наказания рассматриваются как один из элементов воспитания жителей:

“…ответчик примиряется со своими обвинителями и свидетелями, как с врачами своей болезни, обнимая их, целуя и т. д.” (43, с. 176).

“А обвинительные приговоры являются истинными и верными лекарствами и воспринимаются скорее как нечто приятное, а не наказание” (43, с. 173).

В описываемом Кампанеллой государстве исповедуется религия Солнца:

“И под видом Солнца они созерцают и познают Бога, называя Солнце образом, ликом и живым изваянием Бога, от коего на все находящееся под ним истекает свет, тепло, жизнь, живительные силы и всякие блага. Поэтому и алтарь у них воздвигнут наподобие Солнца, и священнослужители их поклоняются Богу в Солнце и звездах, почитая их за его алтари, а небо – за его храм…” (43, с. 182).

Более конкретно эти верования проявляются в двух аспектах. Во-первых, как государственная религия, так что управление государством совпадает со священническим служением. Поэтому глава государства является и первосвященником, а так как он называется “Солнце”, то, очевидно, мыслится и как воплощение Бога.

“… из должностных лиц священниками являются только высшие; на их обязанности лежит очищать совесть граждан, а весь Город на тайной исповеди, которая принята и у нас, открывает свои прегрешения властям, которые одновременно и очищают души и узнают, каким прегрешениям наиболее подвержен народ” (43, с. 173).

Таким образом, в одних и тех же руках соединяются и административные функции, и жреческие, и – как мы видели – власть налагать любые наказания.

С другой стороны, религия Солнца представляется как поклонение Вселенной, рационалистически воспринятой как идеальный механизм. Иными словами, это синтез религии и рационалистической науки (с уклоном в астрологию). Так, мы видели, что звание первосвященника “Солнце” переводится как “Метафизик” и его право на занятие своего поста определяется его грандиозными научными познаниями.

Такое же впечатление производит и описание храма Солнца, занимающего центральное положение в Городе: он больше похож на естественнонаучныймузей, чем на церковь.

“На алтаре виден только один большой глобус с изображением неба и другой – с изображением земли. Затем на своде главного купола нанесены все звезды неба от первой до шестой величины, и под каждой из них указаны в трех стихах ее название и силы, которыми влияет она на земные явления” (43, с. 145).

“Над меньшим куполом возвышается только своего рода флюгер, указывающий направление ветров, которых они насчитывают до тридцати шести” (43, с. 146).

Слово “только” подчеркивает, очевидно, что флюгер занимает место, отведенное в христианских храмах кресту. Вообще, производит впечатление, что во всем сочинении Кампанеллы разбросаны замечания, враждебные либо христианству, либо католической церкви, причем в духе, близком мировоззрению многих еретических сект. Эти замечания облечены в форму намеков, и весьма осторожных, что неудивительно – “Город Солнца” написан в тюрьме инквизиции, когда Кампанеллу содержали в камере – клетке. Таким выпадом является, по-видимому, список диковинных рыб, изображенных на стенах Города: он начинается с “рыбы-епископа” и кончается “рыбой мужской член”. Таков, вероятно, и смысл следующего места:

“Тела умерших не погребаются, а во избежании моровых болезней сжигаются и обращаются в огонь, столь благородную и живую стихию, которая исходит от солнца и к солнцу возвращается. Этим исключается возможность возникновения идолопоклонства” (43, с. 180).

Последняя фраза явно направлена против поклонения мощам святых. Во всем этом месте любопытна столь ранняя попытка подкрепить идеологические возражения против христианских обрядов чисто утилитарными санитарными аргументами.

Уколом христианству предназначена быть и ироническая фраза:

“В конце концов они признают, что счастлив христианин, довольствующийся верою в то, что столь великое смятение (появление в мире зла) произошло из-за грехопадения Адама” (43, с. 186).

По-видимому, гностическая концепция замаскированно излагается во фразе:

“Считали они возможным и то, что делами низшего мира управляет низшее божество по попущению первого божества, но теперь полагают, что это мнение нелепо” (43, с. 185).

Не случайно, вероятно, Иисус Христос изображен на стене Города в галерее, где “нарисованы все изобретатели наук, вооружения и законодатели” – правда, “на почетнейшем месте”, с Моисеем, Озирисом, Юпитером, Ликургом, Солоном и т. д.

Через несколько лет после “Города Солнца” Кампанелла написал другое сочинение – “О наилучшем государстве”, где разбирает некоторые возражения против социальных идей своей первой книги. Там, в частности, общность имущества оправдывается примером апостольской общины, а общность жен (весьма осторожно) – ссылками на различных отцов церкви. Особенно интересно то место, где утверждается, что возможность такого государства подтверждена опытом:

“И это показали, к тому же, монахи, а теперь – анабаптисты, живущие общиной; если бы они имели истинные догматы веры, они бы еще более преуспели в этом. О, если бы они не были еретиками и вершили правосудие, как мы им проповедуем: тогда они служили бы образцом этой истины”.

“Закон Свободы” Джерарда Уинстенли. В предшествующей главе мы говорили о социалистическом движении “диггеров” времен английской революции и цитировали памфлеты виднейшего теоретика этого движения – Уинстенли. “Закон Свободы” – самое продуманное, систематическое и цельное изложение идей Уинстенли. Это произведение относится к типу “утопий” и содержит детально разработанный план нового общества, в значительной степени основанного на социалистических принципах.

“Закон Свободы” был опубликован в 1652 г. Он начинается с обращения к “его превосходительству Оливеру Кромвелю, генералу республиканской армии в Англии”. В обращении Уинстенли указывает Кромвелю на то, что несмотря на победу революции и казнь короля, положение простого народа не улучшилось: он обременен налогами, находится под властью богачей, юристов и священников. Обещания “уничтожить с корнем все священство, епископство и тиранию” – не выполнены. “За что мы боролись?” – спрашивают многие бывшие солдаты. И Уинстенли призывает Кромвеля дать угнетенному простому народу истинную свободу.

Основная часть сочинения начинается с выяснения того, что же такое истинная свобода. Уинстенли считает, что она – в свободном пользовании плодами земли:

“Для человека лучше было бы не иметь тела, чем не иметь пищи для него” (35, с. 211).

А более конкретно истинная свобода заключается в свободном пользовании землей. Ради земли короли ведут войны, священники проповедуют, богатые угнетают бедных. А это “внешнее рабство” порождает “внутреннее рабство”:

“рабство ума, как алчность, гордость, лицемерие, уныние, страх, отчаяние и безумие – все это вызывается внешним рабством, которое одни люди налагают на других” (35, с. 211-212).

Основываясь на этом материалистическом взгляде на общество, Уинстенли развивает план нового общественного уклада, в котором устраняется частное пользование землей, а как следствие исчезает и “внешнее” и “внутреннее рабство”. В качестве основного принципа построения общества он выдвигает подчинение интересов личности общим интересам:

“Существует только рабство и свобода; частный интерес и общий интерес; и тот, кто будет ратовать за то, чтобы внести частный интерес в свободную республику, тот будет тотчас же обнаружен и изгнан как человек, стремящийся снова вернуть королевское рабство” (35, с. 284).

Более конкретно, в государстве, по плану Уинстенли, отменяется частная собственность на землю, торговля и деньги. Земля обрабатывается отдельными большими семьями по указаниям и под контролем государственных чиновников. Оборудование же хранится в каждой семье, но не как ее собственность, а как имущество, доверенное государством, за сохранность которого уголовно отвечает глава семьи. Лошади выделяются государством. После сбора урожая продукты сдаются на государственные склады.

В таком же положении находятся ремесленники: они получают сырье с государственных складов и сдают туда свою продукцию. Работают либо семьями, либо в общественных мастерских. Граждане переводятся администрацией из одной семьи в другую – в зависимости от положения с рабочей силой или их способностей к определенной работе.

Кроме свободных граждан, работают и граждане, которых суд лишил свободы. Иногда Уинстенли называет их рабами. Они делают ту же работу, что и свободные, но более тяжелую. Наблюдает за ними должностное лицо, называемое “смотритель”.

“Если они будут выполнять свои нормы, то он позволит выдавать им достаточное количество пищи и одежды, чтобы сохранить здоровье. Но если они будут проявлять отчаяние, легкомыслие или леность и не будут спокойно подчиняться закону, смотритель назначит им скудное питание и будет бить их кнутом, “ибо лоза уготована для спины глупцов”, до тех пор, пока их гордые сердца не склонятся перед законом” (35, с. 273-274).

“Если же какой-нибудь нарушитель убежит, об этом будет возвещено через глашатая, и он будет приговорен судьей к смертной казни, когда будет снова задержан” (35, с. 274).

Но положение раба не распространяется автоматически на родственников, если они сами не провинились. Цель рабства – перевоспитание порочных граждан:

“А какую цель это преследует? Убить их высокомерие и неразумие, чтобы они стали полезными людьми для республики” (35, с. 354).

Все необходимое граждане свободно и безвозмездно берут из государственных магазинов. При этом возникает, очевидно, затруднение:

“На самом деле алчный, высокомерный и скотоподобный человек пожелает большего, либо для того, чтобы возлежать подле и созерцать их, либо для того, чтобы растратить их и испортить по своей прихоти, тогда как другие братья будут жить в нужде вследствие недостатка их для употребления. Но законы и верные должностные лица свободной республики будут регулировать неразумные действия подобных лиц” (35, с. 327).

И действительно, согласно закону, отец семьи, в которой потребляется больше должного, наказывается сначала публичным выговором, а потом обращением в рабство на определенный срок. Тем же способом разрешается и второе затруднение: что заставит всех работать нужное время и с нужной продуктивностью, если материально никто в этом не заинтересован? Гражданин, отказывающийся выполнять порученную работу, или юноша, отлынивающий от обучения ремеслу, к которому он приставлен, наказывается сначала публичным выговором, потом кнутом, а если это не поможет – обращением в рабство.

Основной производственной и административной единицей в государстве является семья. Ее возглавляет “отец” или “хозяин”. Список “должностных лиц в свободной республике” начинается так:

“В частной семье должностным лицом является отец или хозяин” (35, с. 257).

Его отношения с членами семьи такие:

“Он должен поручать им их работу, следить за выполнением и не допускать, чтобы они жили в праздности; он должен или порицать их словами, или сечь непокорных , ибо лоза должна быть приготовлена, чтобы привести неразумных к опытности и сдержанности” (35, с. 259).

По-видимому, родственные отношения в семье не играют основной роли: “отец” может быть смещен за провинность и заменен другим лицом, а остальные члены – переведвны в случае необходимости в другие семьи.

Начиная с семьи, государство строится из все более крупных единиц, управляемых должностными лицами, список которых приводится в сочинении Уинстенли. Мы перечислим тех, которые управляют следующей после семьи ячейкой: приходом, местечком или городом.

- Миротворец,

- Отдел наблюдателей из четырех лиц,

- Солдат,

- Смотритель за работами,

- Палач.

Миротворец обязан усовещивать нарушителей закона или препровождать их в область и графство в распоряжение судьи. Наблюдатели следят за производством и потреблением семей. По поводу солдата автор говорит, что

“на самом деле все государственные должностные лица – солдаты” (35, с. 271).

Функция же солдата в собственном смысле слова заключается в оказании помощи должностным лицам и в защите их во время беспорядков. Смотритель ведает присужденными к принудительной работе (рабами). Палач должен

“отрубать головы, вешать или расстреливать или бичевать нарушителей в соответствии с постановлением закона” (35, с. 274).

Начиная с этих низших должностных лиц и вплоть до самых высших – все они являются выборными и должны переизбираться каждый год. Во главе страны стоит парламент, также переизбираемый ежегодно. Выбирать могут граждане, достигшие 20 лет, быть избранными – начиная с 40. Однако довольно многие лишены активного или даже пассивного избирательного права.

“Все антиобщественные люди, как то: пьяницы, сварливые и чудовищно невежественные люди, боящиеся говорить правду, чтобы не раздражать других людей, а также те, что всецело отдаются удовольствиям и спорту, или очень болтливые люди, все подобные – лишены понимания сущности жизни и не могут быть опытными людьми, а следовательно, и непригодны для избрания на должности в республике, однако они могут иметь голос при выборах” (35, с. 251-252).

“…все те, кто заинтересован в монархической власти и правлении, не могут ни избирать, ни быть избранными” (35, с. 252).

К ним относятся

“те, кто либо предоставлял средства на содержание королевской армии, либо сам был солдатом в этой армии и боролся против восстановления общей свободы” (35, с. 252),

а также

“все те, кто поспешно стал покупать и продавать земли республики и тем самым опутал ее на новых основаниях…” (35, с. 253).

“Это алчные люди, не боящиеся Бога, и их участь быть изгнанными за пределы града мира, ко псам” (35, с. 255).

Раньше, в начальный период движения “диггеров”, Уинстенли выступал как противник насилия и государственной власти. Он считал, что закон необходим для живущих под проклятием собственности, но становится ненужным для отказавшихся от нее и живущих на началах справедливости и общности. В памфлете “Письмо лорду Ферфаксу и его военному совету…” он писал:

“Mы сказали вам, что мы не против чего-либо, что управляется должностными лицами и законами, но с нашей стороны мы не нуждаемся ни в том, ни в другом виде правления…” (35, с. 106).

“Мы знаем, что ни один человек из тех, кто подчиняется этому справедливому закону, не осмелится арестовать или поработить своего брата…” (25, с. 106).

Следуя логике развития всех подобного рода движений, в опубликованном спустя 3 года “Законе Свободы” Уинстенли уже вполне допускает, что в планируемом им государстве можно будет и арестовать, и поработить (отнюдь не в переносном смысле) своего брата. Его сочинение содержит подробно разработанную систему наказаний.

“Тот, кто ударит своего соседа, сам получит от палача удар за удар, и утратит око за око, зуб за зуб, член за член: основание этому то, чтобы человек заботливо относился к личности других, поступая так, как с ним должны поступить другие” (35, с. 343).

Оскорбление должностных лиц карается более сурово: за удар полагается год принудительных работ.

“Тот, кто старается возбудить раздоры между соседями пересказами и клеветой”,

присуждается к выговору, наказанию кнутом, принудительным работам, если он не исправится – то к пожизненным (23, с. 344). Принудительными работами карается неоказание содействия наблюдателю, а также попытка купли или продажи. Но покупка или продажа земли карается смертной казнью. Кто будет называть землю своей, будет посажен на позорный стул, если же он будет браниться – его казнят.

Опора строя – армия. Она разделяется на две части:

правящую и сражающуюся. В правящей армии офицерами являются все должностные лица, а весь народ – рядовыми.

“Использование или назначение сражающейся армии в республике заключается в подавлении всех, кто восстает с желанием уничтожить вольности республики” (35, с. 307).

Она должна защищать государство от

“восстания или мятежа себялюбивых должностных лиц или темного народа или для подавления мятежа любого глупца, поднятого с целью нарушить наш общий мир” (35, с. 306).

Армия оказывает также сопротивление иноземному врагу, но имеет и еще одну функцию – установление такого же строя в других странах:

“…если какая-нибудь страна будет завоевана и порабощена так, как была порабощена Англия своими королями и их захватническими законами, тогда армия должна быть создана в величайшей тайне, насколько это возможно, для восстановления страны и освобождения ее, чтобы земля могла стать общей сокровищницей для всех ее детей…” (35, с. 308-309).

Как мы видели, во многих отношениях социалистические концепции Уинстенли гораздо умереннее, чем у его предшественников – Мора, и тем более Кампанеллы: упраздняется лишь частная собственность на землю, на продукты труда и частично на то, что впоследствии стали называть “средствами производства”, нет и речи об общности жен или государственном воспитании детей. Во многих местах своего сочинения Уинстенли возражает против более крайних взглядов, явно полемизируя с другими, более радикальными течениями. В главе “Краткое предостережение против ложных мнений” Уинстенли говорит:

“Некоторые люди, слыша о всеобщей свободе, полагают, что должна быть общность всех плодов земли…” (35, с. 221).

“Другие по причине того же самого безрассудного невежества полагают, что будет общность всех мужей и жен, и посему намереваются вести скотский образ жизни” (35, с. 221).

На это автор возражает:

“Нет, хотя земля и склады будут общими для всех семейств, однако каждая семья будет жить отдельно, как и теперь. Дом каждого человека, его жена, дети, обстановка для убранства дома, все, что он получит со складов или добудет для нужд своей семьи, – все это будет составлять собственность его семьи для ее мирного существования” (35, с. 201).

Законы должны охранять граждан от тех, кто придерживается этих “ложных мнений”, должны карать “подобное невежественное и безумное поведение”.

Но в одной области Уинстенли пошел гораздо дальше Мора и Кампанеллы – в отношении к религии. Прохладное отношение к религии и церкви этих писателей, уклон в сторону пантеизма и обожествления “механизма вселенной”, которые мы встречали у этих авторов, сменяются у Уинстенли нескрываемой враждебностью к церкви и полной заменой религии моралью и рационалистической наукой. Основную цель современной ему религии Уинстенли видит в помощи богатым эксплуатировать бедных:

“Это божественное учение, которое вы называете духовными и небесными вещами, есть грабеж и разбой” (35, с. 297).

“…это учение стало прикрытием политики хитроумного старшего брата в вопросе о свободе земли” (35, с. 300).

“…те, кто проповедует это священное учение, являются убийцами многих бедных сердец, застенчивых и простых…” (35, с. 300).

“Следовательно, это священное духовное учение есть обман, ибо в то время, как люди взирают на небо и мечтают о блаженстве или опасаются ада после своей смерти, им выкалывают глаза, чтобы они не видели, в чем состоит их прирожденное право и что они должны делать здесь, на земле, при жизни” (35, с.301).

Конец этого обольщения близок, пророчествует автор:

“И все священники, церковнослужители и проповедники этих духовных и небесных вещей, как они их именуют, поднимут стенания, которые им заготованы в удел: увы, увы, великий град Вавилон, могущественный град божества, наполнивший всю землю своим волхованием и прельстивший народы, так что весь мир поклонился зверю. Как он пал и как суд над ним совершился в один час? И так далее, как вы можете прочесть в Откровении Иоанна, гл. 18, ст. 10″ (35, с. 303).

В описываемом Уинстенли будущем обществе священников будут выбирать на каждый год, как и любое должностное лицо. Обязанности этого “республиканского духовенства”, как его называет Уинстенли, состоят в выполнении функций, которые с обычной точки зрения не имеют никакого отношения к религии. Священник должен произносить проповеди на следующие темы:

“о состоянии всей страны по данным, полученным от начальника почты, соответственно сообщениям его управления” (35, с. 289),

“прочесть закон республики” (35, с. 290),

“пояснить деяния и события древних веков и правлений, выдвигая на первый план благо свободы, происходящее от хорошо организованного правления…” (35, с. 290),

“о всех искусствах и науках, один день об одном, в другой – о другом, как например, по физике, хирургии, астрологии, астрономии, навигации, хлебопашеству и тому подобное” (35, с. 291).

Наконец,

“речи могут иметь иногда темой природу человечества, его темные и светлые стороны, его слабость и силу, любовь и зависть…” (35, с. 291).

Впрочем, проповеди сможет произносить не только священник, но всякий опытный человек.

Таким образом, Уинстенли планирует, видимо, под названием священников создать класс людей, занятых пропагандой официального мировоззрения и исполняющих в некоторой мере роль учителей. На возражения воображаемого оппонента, “ревностного, но невежественного профессора” Уинстенли отвечает:

“Познать тайны природы – это значит познать дела Божии, а познать дела Божии во творении, это познать самого Бога, так как Бог пребывает в каждом видимом деле и теле” (35, с. 293-294).

 

Великие утопии: Томазо Камапанеллаfundament utopii Социализм как явление мировой истории
Великие утопии: Томазо Камапанеллаfundament utopii Социализм как явление мировой истории
Великие утопии: Томазо Камапанеллаfundament utopii Социализм как явление мировой истории
Великие утопии: Томазо Камапанеллаfundament utopii Социализм как явление мировой истории
Великие утопии: Томазо Камапанеллаfundament utopii Социализм как явление мировой истории
Великие утопии: Томазо Камапанеллаfundament utopii Социализм как явление мировой истории
Великие утопии: Томазо Камапанеллаfundament utopii Социализм как явление мировой истории