Тройной прыжок. Спорт

Тройной прыжок. Спорт

Олимпийский лозунг «Быстрее! Выше! Сильнее!», который так модно было повторять в 60-е, относился, конечно, не только к спорту. Сильнее всех была миролюбивая советская держава, выше всех взлетели советские космонавты, быстрее всех будет достигнут коммунизм — финиш прогресса. И совсем не случайно в год XX съезда Советский Союз впервые выиграл Олимпиаду1.

Активно включившись в международные состязания, совет­ский спорт оказался не только не хуже, но даже и лучше спорта западного. Вместе с космосом это стало наглядным показателем успехов. Не зря эти две сферы деятельности гак охотно сопостав­лялись: «Прыжок на 2 метра 16 сантиметров — олимпийский рекорд —можно сравнить с полетом на Луну. А как тогда быть с феноменальным результатом в 225 сантиметров — новым ми­ровым рекордом Валерия Брумеля?.. Это, видимо, межпланет­ный корабль, мчащийся в район Венеры»2.

В рекордах есть неодолимая привлекательность очевидного факта. Можно еще поспорить о преимуществах той или иной социальной системы, но совершенно бесспорно, что Валерий Брумель прыгнул выше Джона Томаса, Игорь Тер-Ованесян — дальше Ральфа Бостона, а Юрий Власов поднял штангу тяжелее, чем Пауль Андерсон. Прелесть этих истин в простоте и общедо­ступности, и для постижения их нужны только первые два дейст­вия арифметики—самой убедительной из наук. В этом смысле спорт даже предпочтительнее космоса, который нельзя увидеть и еще надо уметь вообразить.

60-е породили новых кумиров во всем. Это было время не только Гагарина и Евтушенко, но и — Брумеля и Власова.

Чемпионы и рекордсмены выполняют в современном обще­стве важную функцию. Подпрыгнуть, бросить мяч или диск, промчаться в несущественном направлении — это чистая идея. Ведь сам по себе рекорд не нужен никому, и человечество не станет богаче и счастливее оттого, что планка поднимется на сантиметр. Это так, но нация оздоровляется, взирая на трудно достижимые образцы. Вводится некая точка отсчета. Подвижни­ки идеи задают духовный ориентир, подвижники спорта — физи­ческий. 60-е сделали попытку совместить их.

Спортивные кумиры ближе и понятнее других — политиков, писателей, ученых. Чемпионы делают то же, что от природы умеет каждый, просто лучше. 60-е дали новых спортивных идо­лов— отличных от прежних.

Прежние были — солдаты. Дело даже не в том, что главными чемпионскими питомниками были армия (ЦДКА — ЦСК МО — ЦСКА) и милиция («Динамо»). Дело в общей ориентации спор­та— воспитательной и психологической. Самой первой наградой юного физкультурника был значок БГТС) — «Будь готов к труду и обороне». Идея обороны неизменно присутствовала в состяза­ниях любого уровня (примечательно, что как раз в 60-е метание гранаты в школе стало широко заменяться метанием теннисного мяча). Никто не сомневался в том, что «спортсмен» есть эв­фемизм для «защитника Родины». Не только потому, что хоро­ший физкультурник легче форсирует вражеские укрепления в слу­чае войны. Суть в том, что враг и война — категории постоянные. Советской стране было уютно держать оборону в неразмыка-ющемся кольце врагов. А спорт—продолжение войны мирными средствами.

Эй, вратарь, готовься к бою! Часовым ты поставлен у ворот. Ты представь, что за тобою Полоса пограничная идет3.

Свой вклад вносила журналистика, вообще тяготеющая к военной лексике («битва за урожай», «на передовой пятилет­ки»)—состязания же давали простор для разгула словесной аг­рессии.

После Сталина кольцо врагов стало размыкаться. Идея мир­ного соревнования с Западом смягчила суровые нравы воен­изированного советского спорта. Да и количественно он потерпел урон, когда Хрущев уволил в запас треть вооруженных сил страны. Солдат, даже в трусах и майке — дисгармонировал с эпохой космоса, науки и поэзии. Он, прежний чемпион, был угловат, немногословен, перекатывал желваки, чеканил шаг. Новый чемпион лучился улыбкой, поправляя очки, невзначай ронял томик Вознесенского, а установив рекорд, спешил на зачет по сопромату.

Разумеется, идея никогда не воплощается в чистом виде. И в лозунге «Быстрее! Выше! Сильнее!» сами сравнительные степени указывали на противника. В нужный момент о погранич­ной полосе вспоминали и шестидесятники: «Виктор никогда не произносил таких слов, как «Родина», «величие», «честь». И толь­ко на мокром поле «Парк де Пренс» он с особой силой понял, что они означают. Там, позади, была его земля, были миллионы его соотечественников… Эти люди прошли в солдатских сапогах до сердца Европы, стянули бетонными поясами стремнины рек, послали к звездам первый космический корабль»4.

Виктор из прогрессивного журнала «Юность», который про­шел до сердца Европы в футбольных бутсах,— фигура примеча­тельная, потому что переходная. Студент, художник, эрудит, «левый полусредний с незаконченным архитектурным образова­нием» 5, он принадлежит, несомненно, к новой формации спор­тивных кумиров. Комплекс же «пограничной полосы» появляется у него как рецидив изжитого периода изоляции и недоверия. Новая эпоха принадлежала иному человеку: многогранному, ши­роко распахнутому человеку без границ — государственных в том числе.

Важно, что этот герой был личностью гармоничной. И если физику полагалось лазать по скалам, то и спортсмен не имел права обходиться одной мускулатурой. К этому нелегко было привыкнуть, но на все еще недоуменный вопрос «Футболисты читают Шекспира?»6 эпоха решительно отвечала: «Да!»

В какой-то момент даже казалось, что интеллект и есть глав­ный компонент спортивного успеха. Штангист Власов был безус­ловным идолом интеллигенции: он носил очки и писал рассказы. Прыгун Брумель и интеллектуально не отставал от духа времени: «Днем 29 сентября 1962 года я преодолел высоту 227 см. А перед этим провел все утро в Третьяковской галерее»7. Сила, обаяние и ум чемпионов создавали образ, окрашенный в теплые и радост­ные тона. При этом этические нормы и эстетические критерии кумиров были, с одной стороны, на уровне современности, с дру­гой— этот уровень ни в коем случае не превосходили. Власов: «Взял журнал с портретом Хемингуэя на обложке. Лицо у боро­датого человека было доброе… Он долго смотрел в эти глаза… Под ворохом измятых галстуков заметил библию. Эту обяза­тельную принадлежность всех «порядочных» гостиниц западного мира… Кого здесь утешала и кого оправдывала эта равнодушная толстая книга?»8 Брумель: «Особенно долго пробыл я в зале, где экспонируются полотна Шишкина»9.

Выезжая на международные соревнования, команды были буквально обязаны посещать музеи и осматривать исторические памятники. Это не всегда помогало побеждать 10. Но ведь успех был вовсе не равен победе. Целью объявлялся не рекорд, а гар­моническое развитие. Даже Ленин в разгар революционной борь­бы писал сестре: «А главное — не забывай ежедневной обязатель­ной гимнастики…»” С максимализмом молодого задора 60-е требовали гармонии тела и души, в приказном порядке: «…В недалеком будущем людей, не желающих брать физкультуру в товарищи, людей, инертных к спорту, будут просто штрафо­вать» |2.

Такая публицистическая конструкция вообще характерна для 60-х. Высота цели и чистота помыслов как бы освобождали от разборчивости в выборе средств. Газетные и журнальные статьи широко использовали фигуру угрозы: совершенно не­адекватные кары сулили тем, кто «не дружит с песней», «не понимает юмора», «не любит стихов». Или — «не берет физ­культуру в товарищи».

Такой человек оказывался неполноценным, недоразвитым, причем не физически, а — нравственно. Тогда господствовало словосочетание «победила дружба». Не мощь, не умение, не другие общепринятые слагаемые победы — потому что не в побе­де дело. У спорта вообще отнималась своя специфическая цель; не было сомнений, что спорт — не более чем аллегория жизни. А поскольку эпоха решила, что жизнь должна быть не только правильной, но и красивой, и в спорте торжествовала эстетика: «Что поражает в ней? Уж, во всяком случае, не только скорость бега… Бег Вильмы Рудольф совершенен и чист» 13. Речь идет не о рекорде, а о никчемной, как у цветка, красоте.

Раньше СССР традиционно был силен в видах спорта, требу­ющих физподготовки и выносливости: лыжах, коньках, беге на длинные дистанции. В начале 60-х в центре внимания оказались взрывные, спонтанные виды: прыжки, штанга — где собственно процесс занимал доли секунды. Успех достигался не трудом, а духом.

Даже в такой «научной» сфере как шахматы общественные симпатии были на стороне интуитивного стиля, который пред­ставляли молодые Михаил Таль, Виктор Корчной, Борис Спас­ский. 24-летний чемпион мира Таль — несомненно, герой своего времени, и такие похвалы, звучавшие по его адресу, могли зву­чать только тогда: «Глубина его игры — это глубина не математи­ка, а поэта… Таль доверяет случайности… Он верит своему вдохновению, своей интуиции, он готов нарушить шахматные законы» 14.

Вдохновенные интеллектуалы насмешливо и легко взлетали на такие вершины, куда прежде возводил только тяжелый кропо­тливый труд. Это был спорт личностей.

Личность побеждала даже в командных видах спорта. Очень осторожно готовилось покушение на коллективизм: «Разве это идолопоклонство перед сыгранностью не сужает возможности… в поисках новых мастеров международного класса?» ” В футболе и хоккее возникли официальные звезды16. Чаще всего — в нега­тивном сочетании «звездная болезнь», но ведь и ярлык свидетель­ствовал о факте. Заманчиво было представить футбольный матч суммой поединков, то есть столкновением не двух сил, а двадца­ти двух воль и характеров.

Не зря спортивная тематика в такой трактовке привлекала внимание самых популярных писателей и поэтов. Накал страстей позволял строить острые моральные конфликты. Эзопов стиль охотно пользовался спортивной терминологией: «Левый край­ний, боже мой, ты играешь головой» (Вознесенский), «Справед­ливости в мире и на поле нет, посему я всегда только слева играю» 17 (Высоцкий).

Спортивное состязание рассматривалось как нравственная коллизия — нечто, не подлежащее поверке алгеброй.

«Алгебра» — то есть наука — и нанесла первый удар по этой красивой концепции.

Планирование спортивных успехов на строго научной основе какое-то время сосуществовало с полетом свободного духа. В любой статье о поразившем мир бразильском футболе упоми­нались как артистизм игроков, так и наличие в команде штатного психолога. Про случайно заехавших в Советский Союз канадских хоккеистов из «Келовны Пеккерс» рассказывали, что их трени­ровки регулирует ЭВМ. Появились фотографии спортсменов, опутанных проводами. Наука честно пыталась учесть нравствен­ный и интеллектуальный факторы в тренировочном цикле, вводя «коэффициент вдохновения» в «формулу успеха»,— но уже сама терминология говорила об искусственности и безнадежности та­ких попыток.

Наконец, сам спорт по своей соревновательной сути отчаянно сопротивлялся превращению его в эстетское действо. Изящно прибежать последним мог позволить себе физкультурник, а не спортсмен. Сама конкретность спортивных результатов — голы, очки, секунды — только временно дала себя потеснить гармонии и красоте. Успех гораздо проще было отождествить не с расплыв­чатым отдаленным совершенством, а с внятной и ощутимой победой. Это чуть было не забытое слово — победа — и стало, в конце концов, ключевым. Особенно когда после триумфа на Олимпиадах в Мельбурне (1956) и Риме (1960), Советский Союз чуть не пропустил вперед американцев в Токио (1964).

На середину 60-х и приходится окончательная победа спор­тивных физиков над спортивными лириками. Лирикам оставили необязательную физкультуру и неконкретный туризм. Спорт на­чал делиться на массовый и большой.

Изменились и слова: «Высшее мастерство, разложенное на элементы, рассчитанное и проверенное… будет основой победы. …Спорт, как занятие эмоциональное, основанное на вдохнове­нии, на «игре мускулов», на сочетании красивых движений, получил научную основу…»18 Разложение на элементы—это и есть уничтожение гармонии. Ее-то и принесли в жертву победе.

«Оттепельная» чемпионка продолжает повторять: «Я за ра­достный, веселый спорт… Я — за «Моцартов» в спорте…» 19 Чем­пионка следующего поколения не менее декларативна: «В теат­ральный институт я поступать не буду. Я хочу очень серьезно заниматься гимнастикой»20. Статьи Ларисы Латыниной и Ната­льи Кучинской, написанные с разрывом в два года, называются одинаково: «Моя гимнастика». У каждой она, действительно, своя.

В приоткрытую щель хлынул поток признаний: «Мила наде­вает на тренировках пояс, который весит десять килограммов. Мы называем этот пояс «полпуда грации»21. О какой моцартиан-ской легкости может идти речь, если даже фигуристы—почти балетные артисты, парящие и плывущие—измеряли грацию в пудах? Но — побеждали.

Отсюда напрашивался логический вывод о невозможности совмещать столь тяжкий спортивный труд с каким-либо еще. Ушли в прошлое красивые мечты: «После работы в цехе или заводоуправлении, на ферме или стройке хорошо вдохнуть пол­ной грудью, пробежаться, встряхнуться на спортплощадке или стадионе. И тогда уж открыть тетради и погрузиться в формулы и расчеты»22.

Фраза «Победила дружба» целиком перешла в сферу юмора и сатиры:

А гвинеец Сэм Брук Обошел меня на круг, А еще вчера все вокруг Мне говорили: «Сэм — друг, Сэм — наш, гвинейский друг»21.

Специалисты облегченно сбрасывали ненужный для победы и рекорда груз эстетики и этики спорта, навьюченный обществен­ной моралью: «Мне недавно довелось прочитать рассказ о моло­дых футболистах,— говорю я.—Увлеченные самим процессом игры, ее красотой, они забывают, что надо забивать голы.— Мас-лов смеется: — Интеллигентские штучки»24.

Ходить перед стартом в музей стало не обязательно.

Установка на победу воскресила идею ответственности — пе­ред товарищами, тренерами, спортобществом, болельщиками, страной. Произошла смена единицы советского спорта: вместо личности — команда.

Цельность противопоставлялась мозаичности, ансамбль — солистам, и даже в таком сугубо индивидуальном виде спорта, как борьба считалось необходимым «почувствовать себя коман­дой. Не просто группой спортсменов, волей судьбы собравшихся вместе, а единой командой»25.

Спортом занимались коллективы квалифицированных специ­алистов, имеющие вполне определенную производственную зада­чу. Таких людей называют — профессионалы.

Но именно это слово и не произносилось. Профессионалы были на Западе, где спорт давал прибежище социальным аутсайдерам: «Улица — тюрьма — ринг: такова биография чем­пиона мира но боксу С. Листона»26. Советский чемпион по боксу готовился к титулу не в тюрьме, а в университете, где защищал диссертацию «Проблемы кондиционирования возду­ха» (В. Попенченко)27. Между этими полюсами располагался «их» профессиональный и «наш» интеллектуальный спорт. Однако всем было известно, что успехов в спорте могли добиться только те, для кого спорт был делом всей жизни — профессией.

Слово по-прежнему оставалось запретным — одним из сек­ретов полишинеля в советском обществе. Но и — одной из трепе­тно хранимых иллюзий. Только в неподцензурном Магнитиздате мог иронизировать над советской хоккейной сборной Высоцкий:

Профессионалам по всяким каналам — То много, то мало на банковский счет. Ä наши ребята за ту же зарплату Уже пятикратно выходят вперед28.

Зарплата была, были и премии, подъемные, квартальные, командировочные, квартирные. Советский спорт, став производ­ством, вступил в последнюю стадию своего затяжного тройного прыжка: спорт военизированный—спорт интеллектуальный — спорт профессиональный.

Кардинальные изменения произошли как в сфере предложе­ния, так и в сфере спроса.

Болельщик военизированного периода не ощущал своего принципиального отличия от спортсмена, трибуны — от стади­она. Человек на трибуне зарабатывал не меньше и даже выглядел так же — под шевиотовым костюмом на нем были длинные «семейные» трусы и майка с глубокими проймами, точь-в-точь как на чемпионе. Спортсменов еще называли физкультурниками, не видя в этом ни лицемерия, ни насмешки.

Интеллектуальный период дал звезд и кумиров. Их физичес­кое и нравственное совершенство представлялось недостижи­мым, их облик — многогранным. Быть как Брумель, Власов, Яшин означало не просто стать ловким и сильным, но и — муже­ственным, честным, умным.

Советский спорт не сразу стал профессиональным. Так же постепенно менялся и болельщик, который тоже становился про­фессионалом. Спорт превращался в важное дело не только для участника, но и для зрителя.

Посещение спортивных мероприятий перешло из разряда досужего времяпрепровождения в страсть, способ существо­вания.

Приверженность любимой команде давала ощущение прича­стности, чувство «своего». Драки после хоккейных и футбольных матчей стали привычными, и мало кто ходил на стадион без бутылки. Эмоциональный взрыв, увенчанный катарсисом — го­лом и победой,— обеспечивал человека полноценной жизнью на полтора-два часа.

Спортивные состязания стали все заметнее приобретать зло­вещий оттенок агрессий. На международном уровне «свое» есте­ственным образом заменялось на «наше». «Наши» обязаны были «вмазать» шведам, «наказать» немцев, «проучить» американцев. Советские сборные, как десантные отряды, совершали глубокие рейды в тылу врага, вызывая победами чувство законной гор­дости. Разумеется, эту эмоцию разделяли не все. Спортивные диссиденты вызывающе восхищались элегантностью бразильс­ких и мощью западногерманских футболистов. В хоккее конца 60-х интеллигентские симпатии были безраздельно отданы чехам.

Никто и не думал о спорте, когда в марте 69-го на первенстве мира по хоккею чехословаки вышли на лед против команды Советского Союза — «грозной ледовой дружины», уже но одному лишь газетному жаргону являющейся подразделением победо­носной армии»29. И хоккейная победа Чехословакии стала реван­шем, печальным триумфом шестидесятников: реальную жизнь теснила игра.

Из книги П. Вайля и А. Гениса “60-е. Мир советского человека”

Примечания

Тройной прыжок. Спортnovosti 60 е. Мир советского человека
Тройной прыжок. Спортnovosti 60 е. Мир советского человека
Тройной прыжок. Спортnovosti 60 е. Мир советского человека
Тройной прыжок. Спортnovosti 60 е. Мир советского человека
Тройной прыжок. Спортnovosti 60 е. Мир советского человека
Тройной прыжок. Спортnovosti 60 е. Мир советского человека
Тройной прыжок. Спортnovosti 60 е. Мир советского человека

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *