Последняя тайна. Евреи

Последняя тайна. Евреи

Евреи были чуть ли не главной тайной Советского Союза. Может быть, только половую жизнь скрывали с еще большим усердием. И то, и другое могло существовать только в сфере стыдливого умолчания, только в виде эвфемизмов. Конечно, из словарей не вычеркивали слова «еврей» и «влага­лище». Но общественный этикет делал немыслимым публичное обсуждение таких вещей. И тайна не делалась менее запретной от того, что о ней говорили все и всегда. Здравый смысл и приличия указывают — где, когда и с кем можно обсуждать половой акт или иудейское происхождение1.

Если правдоискательский пафос 60-х так и не привел к сексу­альной революции, то отношение к евреям он поменял кар­динально. Однако из всех тайн советского общества эта оказа­лась едва ли не самой болезненной и опасной. Прежде всего потому, что призрачное, негласное, эвфемическое существование евреев было удобно всем — и правительству, и народу, и семи­там, и антисемитам. Объяснить этот феномен может двойствен­ное положение советского еврея.

Ему в России плохо. Недоверие правительства выражается в общеизвестных проявлениях государственного антисемитизма. Примеры бытового антисемитизма не менее общеизвестны. К то­му же быть евреем несколько стыдно, поскольку это означает жить в нецензурной, анекдотической атмосфере.

Не следует ли из этого, что советский еврей хотел бы родиться неевреем? Вряд ли.

Пытаясь при малейшей возможности скрыть свою националь­ность, он защищает право быть им только тогда, когда он этого хочет. Он желает сам выбирать — где, когда и с кем быть евреем.

Этой нации в России сопутствует сложный комплекс мифов. И уже этот основополагающий факт создает ауру экстравагант­ности. Умные, богатые, хитрые, энергичные, сплоченные, но глав­ное—другие. Евреи—это те, кто заставляет всех остальных определить свое отношение к ним.

Тайна, окружающая евреев в советском обществе—лишь вне­шнее проявление той тайны, которая скрывается в них самих. (И здесь можно продолжить аналогию с сексом, неприличие которо­го отражает глубочайшую загадку рождения).

Каждый еврей ощущает себя участником тайного союза, ордена, партии. Скрывая свое происхождение от посторонних, он с радостью раскрывает его среди своих. И тогда любое проявление националь­ной общности—фамилия, брелок-могендовид, два слова на идиш — пароль, позволяющий прикоснуться к заманчивому инобытию.

Нормальному, то есть лояльному советскому еврею было удобно существовать в двух ипостасях — тайной и явной. И ему не мешали вынужденные противоречия такой жизни. Его, как и никого в России, не смущало различие между официальным и неофициальным обиходом. Только еврею не надо осваивать самостоятельное мышление частной жизни — его дает сам факт рождения.

Тайна евреев позволяла им быть как все и одновременно — другими. До тех пор пока общество соглашалось замалчивать их существование, оно создавало искусственную, но реально дейст­вующую модель отношений.

Евреи страдали от антисемитизма — труднее поступить в ин­ститут, попасть на хорошую работу, можно нарваться на оско­рбление. Но — и пользовались особым статусом как представи­тели загадочной и даже престижной национальности. В интел­лигентной компании, например, считалось, что еврей заведомо эрудированнее, остроумнее, трезвее и радикальнее остальных.

Искусство быть советским евреем заключалось в том, чтобы умело пользоваться двойственностью ситуации, все время играя на разных сторонах «семитского мифа». В обыденной жизни это означало сменить ветхозаветное имя Авраам на Аркадий, запи­саться в паспорте украинцем, говорить без акцента, но вспоми­нать о своей национальности каждый раз, когда надо сдавать экзамен преподавателю-еврею, покупать дефицитный товар у ди­ректора-еврея и танцевать фрейлахс на еврейской свадьбе.

К этому стоит добавить, что евреи в России были единствен­ными людьми, которых нельзя уличить в антисемитизме — толь­ко они могли с легкой душой называть соплеменников жидами.

Таким образом, очевидные плюсы тайного еврейства в нема­лой степени компенсировали столь же очевидные минусы.

Особое — двойственное — положение евреев способствовало тому, что они играли яркую роль в обществе. Само общество склонно было объяснять эту роль сионистским заговором и тем­ным иудейским гением. Это придавало еврейской тайне мисти­ческий оттенок.

После сталинского антисемитского террора (характерно, что одним из самых пугающих аспектов борьбы с космополитизмом было раскрытие псевдонимов, что обнаруживало, «проявляло» роль евреев в СССР) в стране установился социальный этикет, требовавший замалчивания еврейского вопроса.

Однако это негласное соглашение подверглось испытанию с самого начала 60-х. Стремление к правде не могло обойти и тайны евреев.

В общем ряду разоблачений эта тема была лишь одной из многих. Но именно она произвела сенсацию, автором которой был, конечно, Евтушенко.

После публикации «Бабьего яра»2 поэт получил 30000 востор­женных писем. Трудно поверить, что всеобщий восторг вызвало содержание и форма стихотворения. Вероятно, более важным было само название проблемы. Открытое признание российского антисемитизма пробивало брешь в союзе народа и правительст­ва, делившими ответственность за национальные предрассудки.

Феноменальный успех «Бабьего яра» основывался на точно выбранной предпосылке—невиданном геноциде. Замалчивание евреев после всех страданий, ими перенесенных, превращалось в преступление. Русские антисемиты приравнивались к фаши­стам.

Волна еврейской темы («Бабий яр» А. Кузнецова, статьи В. Некрасова, стихи Б. Слуцкого) по сути вела лишь к тому, что советское общество должно признать и увековечить особые стра­дания, выпавшие на долю этого народа.

Однако при этом приходилось вслух говорить о евреях. Это неизбежно втягивало страну в вечный диалог о их сущности. Сами евреи, жившие до сих пор в эвфемической дымке, станови­лись нацией героев. Ведь во время войны один лишь факт проис­хождения обрекал их на жертвенную судьбу. Уже это давало им право на национальную самобытность.

Но именно против этого боролись власти, пытаясь, пусть формально, противопоставить еврейской общности индивиду­альный подход. То есть видеть в еврее всего лишь советского гражданина.

В конечном счете полемика сводилась все к тому же вопросу: есть ли евреи в СССР? И если есть, то кто они?

Тема геноцида, так мощно поддержанная во всем мире, вызва­ла изменение отношения к себе и у самих евреев. Одно дело идентифицировать себя с народом, «защищавшим страну в Таш­кенте», и совсем другое—с повстанцами из Варшавского гетто. Героизм противопоставлялся антисемитизму. И еврейский самиз­дат начался с переводов (1961) популярного романа Л. Юриса «Эксодус», чья мелодраматическая стилистика на целое десятиле­тие определила характер так называемого еврейского националь­ного возрождения.

Тогда, в начале 60-х, речь шла не об эмиграции, а о праве евреев гордиться своими подвигами. К традиционным заняти­ям— ученые, музыканты, бизнесмены — прибавились необычные: солдаты, борцы, герои.

Как всегда в России, проводниками новых идей служили книги. Так, большое значение имело собрание сочинений Л. Фей­хтвангера, вышедшее в эти годы. Фейхтвангер открыл новому поколению советского еврейства образ великого иудея, в одиночку противостоявшего одичанию окружающего мира. Талантли­вый, терпимый и гуманный герой Фейхтвангера решал конфликт между широтой своего космополитического ума и долгом перед соплеменниками.

Этой же проблемой занялись и советские евреи. Началась борьба за статус самостоятельной нации.

Путь из тайного существования в явное лежал через «справед­ливую процентную норму». Статистика стала опасным инстру­ментом. Например, в 1963 году впервые выяснилось, что 108 Героев Советского Союза были евреями3. Это выводило их на четвертое место в стране по мужеству. По числу научных рабо­тников они занимали третье место. По количеству казненных за экономические преступления — первое. (Показатели — в абсо­лютных цифрах).

Процентная норма казалась удобным орудием в борьбе за самоидентификацию4. Но она же приводила к двусмысленной ситуации. С одной стороны, статистика показывала, что евреи играют непропорционально важную роль в стране. С другой стороны, они претендовали на те же права, что и другие народы.

Поскольку решающим фактором, определяющим националь­ность, считалось признание своего языка (идиш) родным, то евреи боролись за ту же культурную автономию, которой пользовались буряты, якуты и кабардинцы.

Получалось, что процентная норма низводит положение евре­ев до уровня окраинных меньшинств. Это, конечно, не устраива­ло их самих, но не мешало сравнивать количество книг, выше­дших на идиш и по-якутски.

На самом деле статистические выкладки служили лишь так­тическим целям. Евреи давали понять властям, что они не хуже бурят. Что они реально существующий народ, и с этим надо считаться.

Однако эта тактика приводила к другой реакции: «Ключевые должности в русском государстве имеют право занимать русские люди… Это и есть антисемитизм,— сказала Вера Федоровна (Па­нова.— Авт.).— Ключевые должности в русском государстве име­ют право занимать достойные люди»’.

Борьба за национальную самоидентификацию, начатая в 60-е первыми активистами движения, наткнулась на все то же проти­воречие: евреи хотели быть как все, оставаясь при этом другими.

Разрешить противоречие мог только ответ на вопрос, далеко выходивший за рамки конкретной полемики с властью. Вопрос этот—кто такие евреи?

К середине 60-х острота этой вечной проблемы еще так не ощущалась. Евреи — либералы, диссиденты, охранители — в первую очередь были советскими гражданами. И вместе со всеми они делили ответственность за будущее страны.

Собственно, и проблема правильной процентной нормы была частью общей борьбы за правду— скорее вопрос принципа, чем реальной необходимости. Евреи боролись за общий идеал равен­ства и справедливости, по-прежнему провозглашаемый советс­кими лозунгами.

На практике это означало указывать государству на проти­воречие между указанным идеалом и действительностью. («Так, большинство советских евреев особенно возмущено государст­венным антисемитизмом вовсе не потому, что они его жертвы и очень от него страдают, а потому, что он противоречит громко провозглашенному интернационализму»6.

Однако был один фактор, который выделял евреев — Изра­иль. Он был как бы запасной родиной.

До Шестидневной войны Израиль оставался все тем же геро­ическим символом, что Бабий Яр или Варшавское гетто. С той разницей, что на Ближнем Востоке евреи побеждали.

Если Суэцкая война 1956 года прошла для советских евреев практически бесследно, то война 1967 года стала переломом. События, происшедшие в Советском Союзе между двумя изра­ильскими войнами, и были 60-ми. Бурный социальный опыт этой эпохи подготовил евреев к ответу на вопрос, кто они такие.

Шестидневная война совпала с кризисом общественного дви­жения в России. Становилось очевидным, что с властью может бороться только организованная оппозиция. Гражданская война из всеобщего противостояния стала делом профессионалов-дис­сидентов. Делом смертельно опасным и, казалось, безнадежным.

И тут ближневосточные события предоставили еврейству СССР возможность отождествить себя с победоносными изра­ильтянами. Хотя советские евреи и не стояли перед столь экс­тремальным выбором, их проблема также формулировалась в те­рминах выживания как самостоятельного народа.

Внутренний конфликт между евреями и советской властью стал решаться на международной арене. Победа Израиля под­сказала возможность эмиграции. Воодушевление всемирного ев­рейства уничтожало нерушимость советских границ. Российские евреи в борьбе за свою автономию перешли государственные рубежи.

Но произошло это не раньше, чем советская реальность ис­черпала свои потенции в строительстве утопии. Только обнару­жив, что борьба за вечные идеалы сводится к отдельным тактиче­ским операциям, евреи согласились осуществлять утопию за пределами Советского Союза.

Именно поэтому, если страна сочла разгром Пражской весны концом 60-х, то для евреев эта эпоха закончилась позже—в Израиле, Америке, Новой Зеландии. В эмиграции.

Шестидневная война завершила процесс «проявления» евреев в советском обществе. Энтузиазм, вызванный израильскими по­бедами, сделал антисемитизм неактуальным. Напротив, евреи вошли в моду, что отозвалось волной анекдотов. Рассказывали, например, что Насер применил кутузовскую тактику: заманил врага в глубь Египта и ждал зимы. Даже в этой шутке видно, как народ признал евреев своими.

Соотношение сил воюющих сторон напоминало о Давиде и Голиафе. Даже в советских газетах сквозило удивление, вызван­ное новыми курьезами процентной нормы: «Оккупировать Еги­пет физически неосуществимая затея для израильских экстреми­стов: население Израиля в 10 раз меньше, чем ОАР»7, Уверен­ности здесь не чувствовалось.

Отблески победы оживили все еврейское в стране. Заполни­лись синагогальные дворы в праздник Симхат-Тора, появились брошюрки издательства «Алия», узкая карта Израиля украсила квартиры8.

Но все эти декоративные меры мало помогали главному — ответу на вопрос «кто такие советские евреи?»

Ответ был необходим активистам алии, чтобы добиться от правительства разрешения на эмиграцию. Нужен он был и пра­вительству, чтобы это разрешение дать.

После наивных споров о количестве школ в Биробиджане и частоте выпуска журнала «Советиш геймланд» стало очевид­ным, что проблему придется решать на уровне метафизических обобщений.

Единственный разумный аргумент в пользу эмиграции состо­ял в том, чтобы доказать принципиальное единство всех евреев в мире, в том числе и советских.

Евреи пытались апеллировать к иудаизму. Поспешно совер­шались хупы, вешались мезузы, вводился кошер. Но светский характер советских евреев был настолько очевидным, что скоро­спелый иудаизм не мог обмануть ни власть, ни их самих.

Гораздо успешнее была попытка доказать свою несовмести­мость с государством. Разрыв активистов алии с диссидентами, в сущности, служил доказательством нелояльности евреев к Рос­сии. Они исключали себя из системы, вместо того чтобы ее менять. Хотели уехать не в Израиль, а из России. Эдуард Куз­нецов: «Осознав себя евреем, не ощущая в себе ни склонности к властвованию, ни любви к безропотному подчинению, не питая надежд на радикальную демократизацию исконно репрессивного режима в обозримом будущем, считая себя ответственным за все мерзости, ею совершаемые, я решил покинуть пределы СССР. Бороться с советской властью я считаю не столько невозмож­ным, сколько ненужным, так как она вполне отвечает сердечным вожделениям значительной — но, увы, не лучшей—части населе­ния» 9.

Кузнецов утверждает, что, осознав себя евреем, он перестал быть советским гражданином (в лагере он сделал соответст­вующее заявление). Этим он как бы подтвердил исключительное право евреев на свободу. В том числе и на свободу от решения проблем России, свободу быть ей чужими.

Евреи изъяли себя из системы на том основании, что ценности советского государства несовместимы с их национальным харак­тером. Размежевание с Россией потребовало определения сути этого характера, то есть той же самой самоидентификации.

Этой проблемой занялся еврейский самиздат, достигший к се­редине 70-х своего расцвета в журнале «Евреи в СССР». Несмот­ря на бурную полемику, к которой вскоре подключились и эмиг­рантские издания, найти универсальное определение евреям ни­кому не удалось. Зато в процессе поисков авторы самиздата создали специфическую модель еврея.

В начале 60-х интернационалистское общество вполне удов­летворялось определением Эренбурга: «Я—еврей, пока будет существовать на свете хотя бы один антисемит»10. По этой же причине, кстати, объявил себя евреем и Евтушенко: «Я всем антисемитам, как еврей» п.

Негативный оттенок — от противного—сквозит и в идеоло­гии зрелых шестидесятников: «Демократическое движение начи­налось с евреев… Они искали справедливости для других и осво­бождения от еврейских комплексов для себя»12.

Но эпохе борьбы за эмиграцию нужны были идеалы позитив­ные. Что же делает евреев евреями?

А. Воронель в лучшей книге еврейского самиздата «Трепет иудейских забот» дает целый ряд определений: «Традиционное, сохраняемое в семьях уважение к образованности, любовь к уче­нию, пиетет к мудрецам и книжникам, по-видимому, объединяет евреев сильнее, чем общий язык и взгляды на жизнь»13. По отношению к русскому народу евреи выступают как «нонконфор­мистский и подвижный элемент». Еврейская система ценностей «необычайно близка к нашей общечеловеческой или, выражаясь осторожнее,— к системе ценностей, характерной для нашей ев­ропейской гуманистической цивилизации»14.

Определение сиониста Воронеля дополняет его оппонент: «Тя­га к абстрактной, общечеловеческой гуманности, это стремление стать на сторону слабых и угнетенных, этот космополитизм, преодолевающий и стирающий все национальные различия, и со­ставляет самую сущность современного еврея, сущность, не зави­сящую от его взглядов и убеждений — религиозных и политичес­ких» 15.

Легко заметить, что поиск того исключительного, что опреде­ляет евреев как нацию, приводит к общечеловеческому идеалу. Описывая идеального еврея, деятели еврейского национального возрождения описали идеального человека. Ничего специально еврейского в нем не было. Можно даже обнаружить источник, который послужил им прототипом. Это — русский интеллигент.

Вот что пишет один из самых активных сионистов Илья Рубин о себе и о своих товарищах, защищавших в начале 70-х право на еврейскую уникальность: «Наша секта наделена всеми необходимыми признаками тайных еретических сект: гонимо­стью, твердой убежденностью в своем высшем предназначении, особым жаргоном… специфическим, только ей присущим бы­том—уютным, обшарпанным и печальным. Лишь названия ей еще не придумано — хотя многие из нас в судорожных попытках самоидентификации чаще всего употребляют два эрзац-имени — «еврей» и «российский интеллигент». Думаю, что второе ближе к нашей сущности…»16

После этих слов уже не удивляет признание другого сиониста: «Русский язык — это и есть для меня единственное отечество»17. И не покажется странным, что журнал «Евреи в СССР» с увлече­нием вводил в самиздат неизданную Цветаеву.

Оказалось, что идеалы 60-х, возродившие утопическую фигу­ру русского интеллигента, отнюдь не исчезли из воображения советских евреев вместе с декларативным отказом от участия в российских делах.

Сионизм стал только новой формой прежней мечты. Израиль в представлении русской алии мог дать идее новый шанс. Не зря А. Воронель переворачивает тезис «Москва — новый Иеруса­лим», пытаясь превратить Иерусалим в идеальную Москву: «Я уверен, что для русских евреев, для которых приоритет творче­ской жизни перед материальной остался жизненным принципом, а не предметом обсуждения в гостиных, именно Израиль (и только он) остался страной обетованной»18.

Так советскую алию возглавили не русские евреи, а русские интеллигенты, перенесшие за границу решение задач, поставлен­ных 60-ми.

Советское правительство согласилось признать тезис об ис­ключительности евреев и их непригодности в социалистическом государстве. Но самим себе евреи этот тезис не доказали. Разочаровавшись в России, они увозили ее с собой. Утопия меняла лишь адрес, но сохранила признаки своего российского происхождения: веру в возможность осуществления царства Бо­жьего на земле; веру в творческий коллектив свободных людей, одухотворяющих вселенную радостным трудом; веру в раве­нство, братство и счастье—для всех и навсегда. И под каким бы скепсисом, иронией, цинизмом ни скрывался этот идеал, именно его, путано и неясно, постулировали идеологи алии.

Поэтому для советских евреев 60-е закончились только в эми­грации, когда выяснилась непримиримость их идеала к свободно­му обществу, когда стало ясно, что «реальная свобода делает нашу жизнь совершенно индивидуальной»19.

Только на Западе советская история окончательно слилась с мировой, растворившей в себе последние иллюзии шестидесят­ников 20.

Эмиграция была логическим завершением 60-х. Путь, прой­денный обществом за эти годы, неизбежно вел к потере уникаль­ности советского образа жизни. Брешь в государственной гра­нице—естественное следствие этого процесса.

Как ни мала была сама эмиграция, она помогала России возвращаться к исторической реальности. Развеяв миф о Западе, она разрушает и миф об исключительности России — уже тем, что позволяет их сравнивать.

Что касается советских евреев, то, раскрыв тайну своего суще­ствования, они обрекли себя на проблему выбора.

Присоединившись, хотя бы теоретически, к остальному чело­вечеству, советские евреи вынуждены решать более существен­ные, чем вопрос о национальной самоидентификации, пробле­мы—личности, свободы, цивилизации.

Впрочем, и тут евреи не представляют исключения.

Из книги П. Вайля и А. Гениса “60-е. Мир советского человека”

Примечания

Последняя тайна. Евреиnatsional ny j vopros 60 е. Мир советского человека
Последняя тайна. Евреиnatsional ny j vopros 60 е. Мир советского человека
Последняя тайна. Евреиnatsional ny j vopros 60 е. Мир советского человека
Последняя тайна. Евреиnatsional ny j vopros 60 е. Мир советского человека
Последняя тайна. Евреиnatsional ny j vopros 60 е. Мир советского человека
Последняя тайна. Евреиnatsional ny j vopros 60 е. Мир советского человека
Последняя тайна. Евреиnatsional ny j vopros 60 е. Мир советского человека

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *