Метафора революции. Куба

Метафора революции. Куба

В 60-е Запад, выйдя из газетных клише, воплотился во вполне конкретных плащах «болонья», жевательной резинке, шариковых ручках. Буржуазная культура—многолетнее пугало пропаганди­стов— явилась лентами Феллини, страницами Сэлинджера, гита­рами «Битлз». И самое поразительное—с Запада повеяло романтикой рево­люции. Так причудливо складывалась судьба России, что даже величайшее событие в своей истории—революцию — страна по­лучила в 60-е обратно в виде импорта, с маленького острова в Карибском море.

До Фиделя никакой Кубы для русского человека не было. В Западном полушарии была Америка — то есть Соединенные Штаты—это точно. Остальное растворялось в кофейном арома­те, голосе Лолиты Торрес, восторженном щебетанье футбольных кличек: Пеле, Диди, Вава.

Латинская Америка ворочалась под толщей расстояний и чу­ждых культур, потрясая своими редкими явлениями. Так появ­лялись великие монументалисты: Ривера, Сикейрос, Ороско. Так потом отодвинули усталых европейцев мощные книги Маркеса, Фуэнтеса, Астуриаса.

На подступах к 60-м Латинская Америка удивила мир и со­циальным произведением—Кубинской революцией. Привыкший к суете банановых республик в духе О. Генри, Запад вначале так же несерьезно отнесся и к переменам на вест-индском острове.

Появление Фиделя Кастро в качестве нового правителя Кубы ничем особенно не удивило. Он сделал несколько обязательных заявлений о счастье народа, походя обругал империализм США и СССР15, что было принято в среде стран, ищущих «третий путь» развития. Кастро отмежевался от коммунистов16—и это было в порядке вещей, так как сахар у Кубы покупала Америка. Три четверти экспорта составлял сахар, половину посевов зани­мал сахар, от сахара зависела жизнь. Кто мог тогда, зимой 1959 года, предвидеть, что не пройдет и двух лет, как желтоватый тростниковый сахар поплывет в обратную сторону—в Совет­ский Союз. Правительство Эйзенхауэра благосклонно приняло визит Кастро в Штаты, не зная—как и он сам, впрочем,— что через год-два кубинский премьер будет обниматься с Микояном, Хрущевым и Евтушенко, а немного позже весь земной шар повиснет на волоске, протянутом от этого острова, который весь целиком поместился бы в одном штате Пенсильвания.

Советский Союз и сам мог бы разместить Кубу в Таджикской ССР. Известно о ней было ничтожно мало, это уже потом, как водится, выяснилось, что у Кубы с Россией давние связи. Что еще в середине XVIII века там побывал просветитель Федор Кар-жавин. Ничего очень лестного он про тамошних жителей не написал, отметил, что облик их «показывает задумчивость и уны­ние. Они по чрезвычайной своей лености почти ничем убеждены быть не могут к оказанию услуги Европейцу… Паче всего надоб­но остерегаться, чтобы их чем-либо не оскорбить, потому что мщению не знают пределов»17.

За два века народ Кубы преобразовался, хотя склонности к мщению не утратил. Наблюдавшийся за кубинскими делами российский человек, переживший опыт своих революций и войн, гго качество никогда не считал излишним. Правда, в 60-е слова «ненависть» и «возмездие» несколько увяли, утратив свою былую романтическую привлекательность. В моде был гуманизм, но лишь немногие заметили деловитый энтузиазм Фиделя Кастро: «Мы намерены как можно скорее покончить с расстрелами, чтобы затем всю свою энергию отдать созидательному труду. Я постоян­но тороплю трибуналы, чтобы уже в марте мы могли объявить, что значительное число военных преступников примерно наказано, а остальные будут осуждены на каторжные работы. …Расстрели­вать—это справедливо, но не это основная задача революции»18.

Может быть, советские люди были благодарны Фиделю уже ш то, что он отнес расстрел к числу второстепенных задач? И потом—как же без расстрелов вообще? В одной из самых модных пьес 60-х, поставленной в «Современнике», наркомы голосуют за декрет о терроре.

«Луначарский. Самое трудное для коммуниста — быть же­стоким. Сколько клятв о беспощадной мести мы дали у братских могил! И все же не поднималась рука. Но сейчас чаша перепол­нена. Рука должна подняться».

«Ногин. Я смотрю на Дзержинского—мука, а не работа. Ему легче себе приговор подписать, чем другому, и все-таки подписывает…»

А когда наркомы обсуждают судьбу стрелявшей в Ленина Фанни Каплан, уникальную юридическую формулировку произ­носит женщина.

«Коллонтай. По окончании следствия—расстрелять»19.

Выходило, что расстреливать надо. За это были даже такие интеллигенты, как Луначарский, Чичерин, Красин. Страна зано-ю изучала революцию, мучительно стараясь понять — как вы­шло, что так легко и искренне начатое дело перешло в угрюмый кровавый обман.

Очень соблазнительно было счесть, что какой-то сбой, ошиб­ки, искажение произошли по пути; что вначале все и задумано и даже сделано было правильно и хорошо; что, во всяком случае, благие намерения, переполнявшие революционеров, были честны и поэтичны.

Тому, что революция была актом чистым и творческим, под­тверждения находили: козыри литературы и искусства. Самый авангардный поэт 60-х, Вознесенский, казался воплощением Ма­яковского. В Театре на Таганке с аншлагом шли «Десять дней, которые потрясли мир». Из забвения извлекались имена Хлеб­никова, Татлина, Лисицкого. Читающую Россию потрясло от­крытие Платонова.

Тогда, в 60-е, зарубежный русский исследователь писал: «В поэзию Цветаевой революция вплелась добавочной хроматиче­ской нитью, дополняющей взволнованность и сложность ее сло­весного рисунка. Мандельштаму революция открыла путь к творческому хаосу псевдоклассической оды, Хлебникову — к простоте разговорного языка, Пастернаку—к непочатому источ­нику метафорического материала — повседневности. Каждый из них по-своему улавливал свойства вынесенной на поверхность языковой руды взорванного революцией российского космоса»20.

Смерть, казни, расстрелы признавались ужасным, но — не безоговорочно: рождение и смерть неминуемо тесно связаны, а революция—это именно тяжкий процесс родов. Ощущение великих перемен заставляло не так пристально всматриваться в темные оттенки общего яркого спектра. Джон Рид в дни октября 1917 года заглянул в кино: «Шла итальянская картина, полная крови, страстей и интриг. В переднем ряду сидело не­сколько матросов и солдат. Они с детским изумлением смотрели на экран, решительно не понимая, для чего понадобилось столько беготни и столько убийств»21. Точно так же молодого большевика поражала суета вокруг смерти старухи-процентщицы у Достоевского: о чем, собственно, беспокоиться?22

Революция—дело творческое, а ведь романисту ничего не стоит зарезать персонаж или живописцу взмахом кисти убрать фигуру. Коллективное творчество революции, через край бьющее гиперболами, метафорами, гротеском, приносило своих — жи­вых— персонажей в жертву жанру23.

Инструментом искусства 60-е поверяли революцию, проводя экскурсы в прошлое, перенося исторические события и лица в настоящее. И тут жизнь предложила еще одну метафору, теперь уже не временную, а пространственную — Кубу.

Появился полигон, на котором можно было переиграть соб­ственное прошлое. Полигон, существующий в настоящем, пусть и в таком отдаленно-неведомом—в ином полушарии. Это была поистине «чудесная реальность»24, как назвал латиноамерикан­ское бытие кубинец Алехо Карпентьер.

На этом «сюрреалистическом континенте»25 все было волшеб­но, и волшебной казалась издали Куба, где «Ягуар подходит к воде, чтобы напиться, а Крокодил протягивает рыло свое из воды, дабы Ягуара поймать…»26

Земля, дышащая мифами, должна производить нечто гранди­озное. И революция на Кубе стала ярким событием для совет­ского человека 60-х: мощный творческий импульс социального переворота связался с экзотикой дальних морей.

Портреты Фиделя и Че висели в домах. Все знали слова лихой песни барбудос:

Куба, любовь моя,

Остров зари багровой!

Песня летит над планетой, звеня.

Куба, любовь моя!

Слишком многое в сознании работало на популярность Ку­бинской революции в СССР. Простота и красота испанского языка завораживала русских. Язык напоминал о самом роман­тическом периоде советской истории — Испанской войне. И как тогда все знали «Но пасаран!», так теперь «Патриа о муэрте!»

К Кубе имел отношение главный русский писатель 60-х — Хе­мингуэй.

Даже Дон Кихот казался как бы кубинцем. Тот Дон Кихот, сходство с которым старательно придавалось в театре и кино обновленным 60-ми героям революции — сухощавым ленинцам с острой бородкой. Хотелось верить, что Кубинскую революцию делают интеллигенты—как и русскую. Те исполненные доброты и суровой нежности люди, которых затем безжалостно истребили мрачные малограмотные злодеи с кавказским акцентом.

Велись поиски параллелей: остров Куба—Республика Сове­тов как остров в кольце врагов; футуристы — абстракционисты; Маяковский—плакаты, которые «очень напоминали наши РО­СТА»27; мы создавали революционную науку историю — они завели себе новую географию28; мы боролись с махизмом — они с мухализмом2 ; у нас кухарка собиралась управлять государ­ством—у них «мальчик озабочен, как министр»30. И совсем уже мешая все на свете писал Евтушенко:

Но чтоб не путал я века

и мне потом не каяться,

здесь, на стене у рыбака,

Хрущев, Христос и Кастро!31 Расположившиеся, как два разбойника по сторонам Иисуса, бородатый кубинский партизан и лысый советский премьер сли­вались воедино в порыве преобразования общества.

Кубинская революция легко стала метафорой революции Ок­тябрьской, потому что сам по себе революционный переворот подчиняется законам искусства и диалектики. Один поэт—по­эма, много поэтов—революция.

Поэтический характер кубинских событий был налицо: прежде всего, в беспорядке и анархии. Еще во время своей первой попытки — 26 июля 1953 года — бойцы Кастро ясным утром заблудились на городских улицах и провалили атаку на казармы Монкада. В ноябре 56-го 82 человека во главе с Фиделем отплыли из Мексики на шхуне «Гранма» и прибыли вовсе не туда, куда намеревались. В результате 70 из 82 были убиты или взяты в плен.

Такое знакомо и русским революционерам, которые утром 7 ноября 1917 года захватили военное министерство, не проверив чердак, где весь день держал связь по радио с Зимним дворцом и всеми фронтами офицер, который «узнав, что Зимний пал, надел фуражку и спокойно покинул здание»32.

Три поколения пели песню про матроса-партизана Железняка: «Он шел на Одессу, а вышел к Херсону…»33 От Одессы до Херсона—даже по прямой, через море—150 км.

При этом все-таки и Гавана, и Одесса с Херсоном, и Зимний дворец — захвачены и покорены. Как пишет свидетель револю­ции Максимилиан Волошин:

В анархии — все творчество России.

Европа шла культурою огня,

А мы в себе несем культуру взрыва.

Огню нужны — машины, города,

И фабрики, и доменные печи,

А взрыву, чтоб не распылить себя,—

Стальной нарез и маточник орудий.

Поэтому так непомерна Русь

И в своеволье, и в самодержавьи.

И в мире нет истории страшней,

Безумней, чем история России.

И еще — о людях, которые способны творить такую ис горию:

Политика была для нас раденьем, Наука — духоборчеством, Марксизм—догматикой, Партийность — аскетизмом. Вся наша революция была Комком религиозной истерии34.

Комплекс донкихотского своеволия и безрассудства, «необы­чайность великого этого безумия»35—в деятелях революции. Дантон, Троцкий, Кастро… Они ниспровергали — это в первую очередь. Но и творили.

Алехо Карпентьер вспоминает слова кубинского поэта Рубена Мартинеса: «Новое искусство? — говорил он.— Новая поэзия? Новая живопись? Хорошо. Но… А может, лучше для начала поговорить о Новом Человеке? Куда девают они Нового Челове­ка, когда утверждают эти новые ценности, которые станут дейст­вительно новыми лишь тогда, когда приведут к освобождению нового человека, обновленного новым порядком вещей?»36

К тому времени, когда кастровские партизаны спустились с высот Сьерра-Маэстры, такой Новый Человек уже существо­вал. Это был советский человек. Социальный феномен, та самая толпа, масса, то «интеллектуальное мулатство»37, которого так брезгливо сторонятся революционные эстеты, не замечая, что сами активно творят эту новую толпу, Нового Человека.

Главнейшим завоеванием революции была отмена частной собственности. Именно этим обобществлением имущества начи­нается, заканчивается и исчерпывается победа социалистической революции38.

Отмена частной собственности, лишив человека самой идеи «своего» и тем уравняв с окружающими, точно так же лишен­ными «своего», в конечном счете повлекла за собой изменение структуры личности39. Уэллс однажды высказал догадку: «Боль­шевикам придется перестроить не только материальную органи­зацию общества, но и образ мышления целого народа. …Чтобы построить новый мир, нужно сперва изменить всю их психоло­гию» 40.

В те же годы другой оказавшийся в России англосакс записы­вал слова Ленина: «Если социализм может быть осуществлен только тогда, когда это позволит умственное развитие всего народа, тогда мы не увидим социализма даже и через пятьсот лет…»41

Ленин вступил в заочную дискуссию с Уэллсом, доказывая, что незачем сперва менять психологию, а потом строить — все можно делать одновременно.

Сам коллективистский характер революционного творчества (один поэт — поэма, много поэтов — революция) предполагал обобществление не только орудий труда и предметов потребле­ния, но и идей, помыслов, надежд.

Можно сказать, что коллективизм подавляет личность. А мо­жно сказать — трансформирует в нечто качественно иное. Отмена частной собственности и ее последствия произвели действие,

противоположное ходу эллинско-христианской цивилизации. Столь схожие заповеди Морального кодекса строителя коммуни­зма и Священного писания имеют существеннейшее различие: христианство апеллирует к личности, социализм—к коллективу.

Казалось, что реальный социализм отвечает естественному чувству самосохранения, и человек готов отдать свою частную собственность на вещи и мысли за коллективную безопасность, за круговую поруку общего дела, за ощущение причастности.

«Достаточно диктору призвать к тому, чтобы зрители не оставляли у себя мячей, ибо нужно экономить валюту, которую тратят на мячи, как это выполняют все. И даже когда мяч выбивают на улицу, его возвращают. Когда наш народ был таким?»42

Фидель Кастро, блестящий пропагандист, выбирает незна­чительную деталь с бейсбольными мячами: это все жизнь, будни, быт.

Только миф разом дает ответ на все вопросы. И лишенный «своего» человек вознаграждается комфортом жизни в мифоло­гизированном обществе. Такому человеку легче жить, потому что он всегда точно знает, как относиться к первичности материи и покрою пиджака, к свободе воли и белому стиху, к математиче­ским абстракциям и абстрактной скульптуре, к вопросам пола и цвету потолка, к химере совести и вкусу соуса.

Успех Фиделя Кастро, оказавшегося не эфемерным дикта­тором, к каким привыкли в Латинской Америке, а стабильным лидером, объясняется тем, что он пошел по проверенному Советским Союзом пути коллективного мифологизированного сознания.

Надо сказать, Кастро пришел к этому не сразу. Захватив власть 1 января 1959 года, Фидель только 16 апреля 1961 года объявил Кубинскую революцию социалистической. Этому актив­но содействовали американцы, на чьем фоне Советский Союз выглядел заботливым другом страны. Экономические санкции США против Кубы — а в противовес визит Микояна, обещавшего 100-миллионный кредит. Американская поддержка отрядов ку­бинских эмигрантов — а в противовес советская военная помощь Фиделю43. И наконец, в апреле 61-го — сражение на Плайя-Хирон.

Там, в бухте Кочинос (по-русски—в заливе Свиней), проиграл Запад и победил СССР, хотя и сражались кубинцы с кубинцами. Врангель снова был сброшен в море, несмотря на Антанту.

Но если взять шире: одержал верх Новый Человек, созданный революцией.

Тогда Куба стала совсем советской. В пивных расшифровы­вали ее имя: Коммунизм у Берегов Америки. Фиделя звали Федей. А главное — 60-е взяли Кубу на вооружение для борьбы с внутренними врагами. Стране мешали бюрократы и чинов­ники— им противодействовали демократичные коммунисты За­падного полушария44. Сталинисты зажимали новое искусство — Фидель нес абстракционизм в массы45. Наши лидеры бубнили по бумажке — их молодые майоры выдавали речи экспромтом. Ор­тодоксы любовались фонтаном «Дружба народов»—из Гаваны пришла идея Нового Арбата. Журналы «Огонек» и «Крокодил» попрекали молодежь за волосатость—у них даже премьер был с бородой46.

Но главным врагом всех революций — Октябрьской, Кубин­ской и 60-х — было мещанство. Идея стяжательства била по самому святому—идее равенства. С мещанством боролись отча­янно, злобно, неутомимо, тасуя аксессуары (абажур, граммофон, сервант) по фельетонам, стихам, карикатурам, вне зависимости от эпох и условий. Призывали на помощь пролетария Горького: «Если Человек похитит огонь с небес — Мещанин освещает этим огнем свою спальню… Человек исследует жизнь звука — Меща­нин делает для своего развлечения граммофон…»47 Воскрешали очищающий порыв, которому противостояла жалкая контррево­люция: «Каминская заводит граммофон, збучит пошленькая шансонетка»48. Импульсивные кубинцы даже жизнь отдавали борьбе с вредной звукозаписью:

И вот, туда ворвавшись с револьвером, у шансонетки вырвав микрофон…49

Кубинская революция становилась метафорой не только Ок­тябрьской, но уже и ее современной реинкарнации—либераль­ной, оттепельной революции 60-х. Битва у Плайя-Хирон произо­шла в тот же памятный 61-й год, который отмечен победами: XXII съездом, Программой КПСС, полетами Гагарина и Титова, «Бабьим Яром» Евтушенко, «Звездным билетом» Аксенова.

Уже следующий, 62-й год, связал Кубу с угрозой войны, когда Карибский кризис миновал, зато кризис наступил в восприятии Кубы советским человеком. Уже утомлял их бородатый задор, в пивных уже объясняли, что «мы всех их кормим». Выяснилось, что своей свеклы достаточно и на сахар, и на самогон, а вот хлеба стало явно не хватать. На мотив «Куба, любовь моя» зазвучали совсем другие слова.

Куба, отдай наш хлеб!

Куба, возьми свой сахар!

Нам надоел твой косматый Фидель.

Куба, иди ты на хер!

А еще позже, с затуханием революции 60-х, потускнели и об­разы 17-го года, и кубинские образцы. Импортный революцион­ный пыл — как любой импорт — оказался явлением временным, преходящим. Разумеется, не в кубинцах тут дело. Просто идея чистоты революции сперва была подвергнута сомнению, а затем и вовсе дискредитирована.

Фидель продолжал быть Фиделем: водил джип, не брил боро­ды, говорил без бумажки. Но это уже были частные кубинские дела, совсем в другом полушарии.

Из книги П. Вайля и А. Гениса “60-е. Мир советского человека”

Примечания

Метафора революции. Кубаmirovaya revolyutsiya 60 е. Мир советского человека
Метафора революции. Кубаmirovaya revolyutsiya 60 е. Мир советского человека
Метафора революции. Кубаmirovaya revolyutsiya 60 е. Мир советского человека
Метафора революции. Кубаmirovaya revolyutsiya 60 е. Мир советского человека
Метафора революции. Кубаmirovaya revolyutsiya 60 е. Мир советского человека
Метафора революции. Кубаmirovaya revolyutsiya 60 е. Мир советского человека
Метафора революции. Кубаmirovaya revolyutsiya 60 е. Мир советского человека

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *