Физики и лирики. Наука

Физики и лирики. Наука

— Что касается до меня, — заговорил он опять, не без некоторого усилия, — я немцев, грешный человек, не жалую. О русских немцах я уже не упоминаю: известно, что это за птицы. Но и немецкие немцы мне не по нутру. Ещё прежние туда-сюда; тогда у них были — ну, там Шиллер, что ли, Гётте… Брат вот им особенно благоприятствует… А теперь пошли всё какие-то химики да материалисты… — Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта, — перебил Базаров. Тургенев. «Отцы и дети»

Человечество накануне раскола. Эмоциолисты и логики — по-видимому, он имеет в виду людей искусства и науки — становятся чужими друг другу, перестают друг друга понимать и перестают друг в друге нуждаться. Человек рождается эмоцилистом или логиком. Это лежит в самой природе человека. И когда-нибудь человечество расколется на два общества, так же чуждые друг другу, как мы чужды леонидянам… Стругацкие. «Далёкая Радуга»

 

С тех пор, как страна взяла курс на строительство коммуниз­ма, все острее становился вопрос — кому его строить?

Новая большая государственная правда обязана базировать­ся на прочной основе, не подверженной политическим толчкам. XX век резонно предлагал в качестве фундамента науку.Чтобы ответить на этот вопрос, 60-е должны были найти сво­их героев. Не Павку Корчагина, не Александра Матросова, не Алексея Стаханова. Старые герои свое дело сделали. Будущее должны строить люди, не запятнанные прошлым.

В глазах общества ученые обладали решающим достоин­ством — честностью. Она же — искренность, порядочность, правдолюбие. Эпоха делала все эти слова синонимами и вкла­дывала в них мировоззренческий смысл.

Дважды два обязано равняться четырем вне зависимости от принципов того, кто считает. После произвольного советско­го прошлого страна остро нуждалась в безотносительном на­стоящем. Таблица умножения обладала качествами абсолютной истины. Точные знания казались эквивалентом нравственной правды. Между честностью и математикой ставился знак ра­венства.

После того как выяснилось, что слова лгут, больше доверия вызывали формулы.

Ученые жили рядом, ученые были простыми советскими людьми. И все же — другими. Не зря на газетном жаргоне эпо­хи они назывались жрецами науки.

Общество, постепенно освобождающееся от веры в непо­грешимость партии и правительства, лихорадочно искало нового культа. Наука подходила по всем статьям. Она сочетала в себе объективность истины с непонятностью ее выражения. Только посвященные в таинства могут служить науке в ее храмах. На­пример, в синхрофазотронах.

Наука казалась тем долгожданным рычагом, который пере­вернет советское общество и превратит его в утопию, постро­енную, естественно, на базе точных знаний.

И осуществят вековую мечту человечества не сомнительные партработники, а ученые, люди будущего. Они, как солдаты или спортсмены, стали представлять силу и здоровье нации.

Результаты не заставили себя ждать. Впервые советские фи­зики стали получать Нобелевские премии (1958, 1962, 1964). Была реабилитирована кибернетика. Шла отчаянная борьба за гене1962 году по экранам с огромным успехом прошел фильм Михаила Ромма «Девять дней одного года». Новый герой был найден.

Молодость и талант соответствовали атмосфере эпохи. Иро­ния позволяла спуститься с героических высот до повседневно­сти. Мелкие грешки оттеняли патетику подвига. А смертельный риск придавал значительность всему остальному. Ну и конеч­но, герой должен был быть физиком. Эта наука объединяла тогда авторитет абстрактного знания с практическими результатами. С атомной бомбой, например.

Кстати, молчаливо подразумеваемая связь физики с войной добавляла герою важности. Если линия фронта проходит через ускорители и реакторы, то физики всегда на передовой. Эпоха сняла с них мундиры и нарядила в белые халаты. Этот маскарад не изменил внутреннего содержания непонятной, но патриоти­ческой деятельности ученых. При этом стоит вспомнить, что со­ветские физики не испытывали нравственных мучений Хиро­симы. Образ Франкенштейна был чужд российскому воображе­нию.

В отличие от героев предыдущих эпох — революционе­ров, шахтеров или пограничников — природа героических деяний ученых ускользала от понимания. Подвиг принимался на веру.

Собственно, именно из-за эзотерического характера науки главным в образе ученого становились внешние детали. Напри­мер, такие: «Положительный физик поет под гитару, танцует твист, пьет водку, имеет любовницу, мучается различными про­блемами, дерзает, борется профессионально бьет по морде от­рицательного физика, а в свободное время жертвует собой ради науки»45. Пародийное сгущение здесь только подчеркивает осо­бенности стереотипа, но отнюдь не отрицает его.

Научный антураж клубился в воздухе 60-х. Редкий журнал выходил тогда без очерка под красивым заголовком — «Хлеб и соль физики», «Ступеньки к солнцу», «Цитадель мирного ато­ма». Пафос в них выливался непринужденно: «Мы бродили в микромире, как в огромном зале, погруженном во мрак»46.

Даже карикатура 60-х обличала недостатки в терминах эпо­хи: «Редкоземельные элементы: бериллий-взяточник, литий-пья­ница, плутоний-вор» 47.

Пожалуй, наиболее яркой чертой облика нового героя был юмор. Физики не просто шутили, они обязаны были шутить, чтобы оставаться физиками. Восторг вызывало не качество юмо­ра, а сам факт его существования:

Плазма очень хитрый газ, Плохо слушается нас. Хороша ты с маслом каша. Холодна ты плазма наша48.

Тут существенно панибратское отношение к тайнам природы. Но еще важнее, что юмор поднимал ученых над толпой. Они трудились шутя.

Пафос плохо сочетается со смехом: смех унижает патетику. Герои могут смеяться, но лишь отдыхая от подвигов.

А вот ученым 60-х смех не мешал. Напротив, он подчеркивал, что труд им не в тягость. Жертва, которую они приносили на алтарь науки, была сладка и желанна.

Традиция предписывала подвигу мученический характер. Она утверждала, что к звездам можно попасть только через тернии. Но новые герои смещали акценты с результата на процесс: наука прекрасна сама по себе, даже без славы и зарплаты. Ученые считались привилегированным сословием, и их привилегией был творческий труд. Страна с завистью следила за людьми, наслаж­дающимися своей работой. Жрецы науки отправляли свой культ с радостным смехом.

Ученые стали не просто героями. Общественное мнение пре­вратило их в аристократов духа. С толпой их связывали лишь человеческие слабости (твист). Наука становилась орденом, слив­шим цель со средством в единый творческий порыв.

Царство науки казалось тем самым алюминиевым дворцом, в который звал Чернышевский. Счастливчики, прописанные в этом дворце, жили уже при коммунизме, который они постро­или для себя—без крови, жертв и демагогии. Шутя.

«От каждого по способностям, каждому по потребностям»,— вздыхали почтительные, но сторонние поклонники, видя в ученых новый тип личности — личность, освобожденную от корыстолю­бия и страха, творческую, полноценную и гармоничную (твист). То есть именно такую, какой ее рисовал моральный кодекс строителя коммунизма.

Как любой миф, миф о науке, выдавая желаемое за дейст вительное, немало сделал, чтобы превратить действительное в желаемое.

«Русский человек не терпит пустого неба. Наука очистила его от Бога, святых и ангелов. Она же обязана заселить его новыми обитателями: космическими кораблями, спутниками и лунника­ми. Чтобы русский человек продолжал верить в коммунизм, он должен прежде всего верить в советскую науку»49.

И он верил. В экономику, которая создаст обещанное Хруще­вым изобилие, в кибернетику, которая покончит с бюрократией, в генетику, которая исправит дурную наследственность.

Ученые должны прийти на смену политикам. Точные науки заменят приблизительную идеологию. Технократия вместо парт­ократии поведет страну к утопии, потому что в ее руках таблица умножения.

Естественно, что нагляднее и доступнее всего создавала и об­служивала миф о науке как бы специально для этого придуман­ная фантастика. Не случайно этот жанр стал самым популярным в стране.

Любопытно проследить эволюцию представлений о социаль­ной функции науки в сочинениях братьев Стругацких, лучших и самых любимых советских фантастов.

В их первой книге «Страна багровых туч» (1959) коммунисти­ческое общество еще очень мало отличается от советской дейст­вительности ранних 50-х50. И вот, всего через пять лет, появилась другая книга Стругацких — «Понедельник начинается в субботу». В ней уже не осталось и следа туповатых ученых, дисциплиниро­ванно цитирующих «Правду» будущего.

Новые герои Стругацких полностью соответствуют борода­тым кумирам 60-х годов. Они погружаются в веселую кутерьму науки с пылом молодых энтузиастов. Никто из них не осмелится встать в позу, чтобы произнести монолог о величии своих дел. Поэтому за них это делают авторы: «Люди с большой буквы… Они были магами, потому что очень много знали… Каждый человек маг в душе, но он становится магом только тогда, когда начинает меньше думать о себе и больше о других, когда рабо­тать ему становится интереснее, чем развлекаться»51.

Как ни наивно выглядят постулаты этой научной религии, они оказали огромное влияние на общественные идеалы 60-х. И не в последнюю очередь — на самих ученых, которые, естественно, изрядно потешались над неуемными адептами новой веры.

Ведь ученые часто действительно занимались наукой. И рабо­та их бывала творческой. И при этом ученые были самой сво­бодной частью советского общества: «Научным работникам для того, чтобы трудиться успешно и продуктивно, нужно гораздо больше интеллектуальной свободы и политических прав, чем другим классам и группам общества» 52. Чтобы перегнать Запад по числу бомб и урожаям кукурузы, ученым необходима была определенная свобода. И они ее получили.

Облеченные доверием партии и народа, ученые не могли не чувствовать своей ответственности перед обществом. Для них — единственных в стране — наука была не мифом, а реальностью. Они видели в ней социальный рычаг и не имели права пренеб­регать ее возможностями. Научная интеллигенция явочным по­рядком реализовала запретные для других конституционные сво­боды. Когда в 1966 году в ЦК было направлено письмо об опас­ности реабилитации Сталина, под ним стояли подписи круп­нейших ученых страны — П. Капицы, Л. Арцимовича, М. Леон-товича, А. Сахарова, И. Тамма.

Вот как позицию ученых выразил академик Капица: «Что­бы управлять демократически и законно, каждой стране абсо­лютно необходимо иметь независимые институты, служащие арбитрами во всех конституционных проблемах. В США такую роль играет Верховный Суд, в Британии — Палата лордов. По­хоже, что в Советском Союзе эта моральная функция выпадает на Академию наук СССР» 53.

Знания, которыми обладали ученые, превращали их в эли­ту, противопоставленную и политикам, и военным, и просто обывателям. Социальная пирамида должна была перестроиться так, чтобы наверху ее оказались аристократы духа. Государствен­ная логика вынуждала ученых принять роль пастыря. Они зна­ли, что надо делать, и могли доказать, почему надо делать именно так. Но доказать — на своем языке, языке авгуров, понятном только им. Неразумная толпа с восторгом взирала на храм на­уки, пока таинства совершались внутри него.

Ученые не могли не вмешиваться в дела общества. Но когда вмешивались, они переставали быть учеными, а становились диссидентами. Их тайное жреческое служение делалось явным. Когда наука говорила о нравственности, она профанировала свой культ, низводя его до общепонятных тезисов.

Ученый растворил двери храма и пошел в народ или правительство. Снимая с себя сан, он превращался в гражданина.

Однако в России это место было занято поэтом. Это про него было известно, что он «гражданином быть обязан». Логика, пе­реведенная на язык государственных интересов, отнюдь не вы­игрывала в убедительности: ей не хватало поэзии. Она была всего лишь верной.

Ученые видели в науке рычаг, партия увидела в ней средство шантажа. Война, в которой одна сторона располагала логикой, а вторая — грубой силой, оказалась бесперспективной для против­ников. Гражданские тенденции советской науки искореняли вме­сте с наукой. (Жорес Медведев вспоминает, что после Праги, в связи с политически неправильными настроениями ученых, в Обнинске был ликвидирован теоретический отдел Института ядерной энергии. Некому стало работать54.)

Жрецы, которым общество предписывало упиваться чистой наукой, не выдержали искушения и спустились на землю. Тогда в них увидели шарлатанов и побили камнями. Ничего нового в этой истории, конечно, нет.

Как только ученые решили разделить с правительством ответ­ственность за общество, и правительство и общество мстительно припомнило ученым практические результаты. И кукурузу, и изо­билие, и коммунизм, который был все еще на горизонте.

Абстрактное знание терпели, пока оно было знаменем эпо­хи. Но когда сами физики захотели спуститься с эмпиреев, что­бы заняться черной работой государственного строительства, общество увидело в них равных. Перед равным стесняться не стоило. Раз ученые опустились до реальности, реальность смо­жет за себя постоять. Когда физики перестали шутить, с ними перестали считаться.

Все это означало, что спор между физиками и лириками всту­пил в новую фазу.

Научные метафоры питали поэзию, она училась рифмовать элементарные частицы. Но за всем этим стоял храм внечувствен-ной голой абстракции. Эпоха воспринимала науку поэтически, но только потому, что сама наука казалась цитаделью трезвой прозы.

Когда таблица умножения не справилась с коммунизмом, ее признали ошибочной. Недавних кумиров обозвали «образован-щиной». На разгул материализма Россия ответила идеалистичес­кой реакцией. Лирики брали реванш у физиков, и романтическое невежество отплясывало на руинах уже ненужных синхрофазот­ронов. Правда ушла в почву.

И все же увлечение научной религией не прошло даром. Слишком праздничным был дух свободного творческого труда55. Храмы науки с их выставками нонконформистов, с песнями бородатых бардов, с невиданным раньше веселым обиходом превратились в музеи. Но именно в них выросла слегка самоуве­ренная, ироничная элита.

Научная религия потеряла своих адептов, общество разочаро­валось еще в одном мифе. Но привилегированное ученое со­словие осталось. Осталось, чтобы лелеять свою привилегию: помнить, что дважды два — четыре.

 

Из книги П. Вайля и А. Гениса “60-е. Мир советского человека”

Примечания


Физики и лирики. Наукаnauka 60 е. Мир советского человека
Физики и лирики. Наукаnauka 60 е. Мир советского человека
Физики и лирики. Наукаnauka 60 е. Мир советского человека
Физики и лирики. Наукаnauka 60 е. Мир советского человека
Физики и лирики. Наукаnauka 60 е. Мир советского человека
Физики и лирики. Наукаnauka 60 е. Мир советского человека
Физики и лирики. Наукаnauka 60 е. Мир советского человека

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *