Эра коммунизма

Эра коммунизма

Эра коммунизма началась в Советском Союзе 30 июля 1961 года. Можно сказать, что этот день следует считать датой по­строения коммунистического общества в одной, отдельно взятой стране —СССР. Хотя проект новой, третьей, Программы КПСС был принят Пленумом ЦК в июне, в газеты текст попал 30 июля.

Эра коммунизмаe ra kommunizma 60 е. Мир советского человека

Обложка издания 1974 года

Новая редакция утопии

Это было воскресенье. В «Современнике», который в ту пору именовался еще «театром-студией», шло «Третье желание», в Зер­кальном театре сада «Эрмитаж»—легкомысленная «Девушка с веснушками». На вечер телевидение запланировало всенарод­ный праздник—матч московских команд «Спартак» и «Динамо». Хотя их монополию уже нарушили торпедовцы, а в нынешнем сезоне к чемпионству резво шли киевляне, старая гвардия бурно волновала умы. Гагарин, распрощавшись с Фиделем, летел в Бра­зилию и по пути в этот день был с восторгом принят населением голландской колонии Кюрасао. Госполитиздат закончил выпуск 22-го тома Полного собрания сочинений Владимира Ильича Ленина со статьями о ликвидаторах, отзовистах и примиренцах. Никита Сергеевич Хрущев инспектировал сельское хозяйство. «В шесть часов утра, когда солнце только поднималось над степью, Н. С. Хрущев уже подъезжал к селу Екатериновка», где высокого гостя ждал председатель колхоза по фамилии Могильченко1.

Любое из этих событий привлекало внимание читателей газет в такой большой стране, как Советский Союз, и все события поблекли перед главным — текстом проекта Программы КПСС. Потому что в жизнь каждого советского человека вторглась поэзия, призванная изменить жизнь такой большой страны, как Советский Союз.

Новая Программа КПСС обещала построить коммунизм, и эта задача, собственно говоря, уже была выполнена самим произнесением сакральных слов: «Нынешнее поколение советс­ких людей будет жить при коммунизме!» Строительство уто­пии— и есть воплощение утопии, так как все, что для этого нужно,— наличие цели и вера.

Такое прочтение проекта. Программы КПСС возможно толь­ко при подходе к тексту как к художественному произведению. В этом великая разница между проповедью и инструкцией. Инст­рукцию должно выполнять, проповеди достаточно внимать.

Проповедь о добре, благополучии и красоте жизни, которую несла новая Программа, наводила на сравнения с утопиями прошлого. Характерно, что обсуждения Программы в советской периодике практически не обходились без этого слова — «уто­пия»,— хотя оно прежде носило явно негативный оттенок. Теперь слово и само понятие были реабилитированы: то, что раньше обозначало «несбыточную мечту», оставило за собой только значение «изображения идеального общественного строя». Вовсю мелькали имена Томаса Мора и Кампанеллы. В особой чести был итальянец: ведь это он впервые в истории трактовал труд как дело чести и насущную потребность человека. Он же предлагал применять к лентяям не только убеждение, но и принуждение («кто не работает—тот не ест»). А герб Советского Союза был уже описан в «Утопии» Мора: серп, молот, колосья.

Новая редакция утопии—Программа КПСС —была универ­сальной, учитывая в самом буквальном смысле мысли и чаяния всех членов советского общества. Потребность в таком универ­сальном инструменте назрела.

Эра коммунизмаe ra kommunizma 60 е. Мир советского человека

Значок, выпущенный к XXII съезду КПСС

Программа КПСС как художественный текст

Всегда перед страной стояли конкретные и внятные задачи: победить внешних врагов, победить внутренних врагов, создать индустрию, ликвидировать безграмотность, провести коллекти­визацию. Все это сводилось к общей идее построения социализ­ма, вскоре после чего началась великая война—мощный импульс созидания через разрушение. Советский народ всегда что-то стро­ил, попутно что-то разрушая: буржуазное искусство, попутчиков, кулачество как класс. XX съезд отнял у людей идеалы—маячил призрак великой смуты: священное имя Сталина, «вождя и вдох­новителя всех наших побед», было дискредитировано. Страна пребывала в неясном томлении—без опоры, без веры, без цели. Со страной поступили нечестно, сказав как не надо, а как надо — не сказав.

В самом прямом смысле в конкретные цифры Программы никто не поверил. Но этого и не требовалось—по законам функционирования художественного текста. Но зато каждый на­шел в Программе желаемое для себя. О чем же говорила Про­грамма?

Целью она провозглашала строительство коммунизма—то есть общества, смыслом которого является творческое преоб­разование мира. Многозначность этой цели только увеличивала ее привлекательность. Творческое преобразование мира—это было все: научный поиск, вдохновение художника, тихие радости мыслителя, рекордная горячка спортсмена, рискованный экспе­римент исследователя.

При этом духовные силы человека направлены вовне—на окружающий мир, неотъемлемой частью которого он является. И в качестве таковой человек не может быть счастлив, когда несчастливы другие.

Знакомые по романам утопистов и политинформациям идеи обретали реальность, когда любой желающий принимался за трактовку путей к светлой цели.

This is the pullquote text

И все хотели перегнать Америку по мясу, молоку и прогрессу на душу населения: «Держись, корова из штата Айова!»

Программа с мастерством опытного проповедника коснулась заветных струн в душе. Против предложенных ею задач нельзя было ничего иметь в принципе. Три цели, намеченные Програм­мой, не могли не устраивать: построение материально-техниче­ской базы, создание новых производственных отношений, вос­питание нового человека.

Первая задача обеспечивала благополучие без стяжательства. Облик погрязшего в плюшевых абажурах обывателя не нравился никому. Отрицание частной собственности превратилось из лозу­нга в категорический императив, и всем было ясно, что в пра­вильном обществе правильные люди должны располагаться под светом торшеров изящного—даже не рисунка, а неведомого пока дизайна.

Новые производственные отношения предусматривали прин­цип соучастия. И Программа, в которой труд не разделялся с досугом, давала однозначный ответ. Только при таком харак­тере труда возможно построение этой самой материально-тех­нической базы.

Эра коммунизмаe ra kommunizma 60 е. Мир советского человека

Моральный кодекс

Мораль строителей коммунизма

Общий труд, сама идея общего дела была немыслима без искренности отношений человека с человеком. Это было ключе­вым словом эпохи — искренность. Моральный кодекс строителя коммунизма—советский аналог десяти заповедей и Нагорной проповеди — был призван выполнить третью главную задачу — воспитание нового человека. В этих библейских параллелях тек­сту Программы стилистически ближе суровость ветхозаветных заповедей. В 12 тезисах Морального кодекса дважды фигурирует слово «нетерпимость» и дважды — «непримиримость». Будто ка­залось мало просто призыва к честности (пункт 7), добросовест ному труду (2), коллективизму (5); ко всему этому требовалась еще борьба с проявлениями противоположных тенденций (пункт 9)2. Искренность обязана была быть агрессивной, отрицая принцип невмешательства,— что логично при общем характере труда и всей жизни в целом.

В том, что Программа обещала построить коммунизм через 20 лет, было знамение эпохи — пусть утопия, пусть волюнтаризм, пусть беспочвенная фантазия. Ведь все стало иным—и шкала времени тоже.

В этой новой системе счисления время сгущалось физически ощутимо. На дворе стоял не 1961 год, а 20-й до н. э. Всего 20-й — так что каждый вполне отчетливо мог представить себе эту н. э. и уже сейчас поинтересоваться: «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?»

Изменение масштабов и пропорций было подготовлено зара­нее. С 1 января вступила в действие денежная реформа, в 10 раз укрупнившая рубль. 12 апреля выше всех людей в мировой истории взлетел Юрий Гагарин, за полтора часа обогнувший земной шар, что тоже оказывалось рекордом скорости. В сознании утвержда­лось ощущение новых пространственно-временных отношений.

Действительность в соответствии с эстетикой соцреализма уверенно опережала вымысел. Иван Ефремов, опубликовавший за четыре года до Программы свою «Туманность Андромеды», объяснялся: «Сначала мне казалось, что гигантские преобразова­ния планеты в жизни, описанные в романе, не могут быть осуще­ствлены ранее, чем через три тысячи лет… При доработке романа я сократил намеченный срок на тысячелетие»3. Тут существен порядок цифр. Про тысячелетия знали и без Ефремова — то, что когда-то человечество придет к Городу Солнца, алюминиевым дворцам, Эре Великого Кольца. Потрясающе дерзким в партий­ной утопии был срок — 20 лет.

Эра коммунизмаe ra kommunizma 60 е. Мир советского человека Коммунизм для нынешнего поколения

Во «Введении» новой Программы сказано, о каких простран­ственных границах идет речь: «Партия рассматривает коммуни­стическое строительство как великую интернациональную зада­чу, отвечающую интересам всего человечества»4. Именно так — всего человечества.

Что касается временных пределов, они были четко указаны в последней фразе Программы: «Партия торжественно провозг­лашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»5

«Нынешнее поколение» — это было ясно каждому. Это когда подрастут внуки. Когда женится сын. Когда станешь взрослым.

Публицист Шатров нарисовал картинку обсуждения проекта Программы:

«Весть о высшем счастье человека стучится во все двери. Желанной и дорогой гостьей она входит в каждый дом.

—   Читали?

—   Слышали?

—   Мы будем жить при коммунизме!»6

Сценка довольно точно передает ощущение мозгового сдвига, возникающего при чтении Программы. Надо отдавать себе отчет в том, что никто и не заблуждался насчет построения коммуниз­ма в 20 лет. Любой мог выглянуть в окно и убедиться в том, что пока все на месте: разбитая мостовая, очередь за картошкой, алкаши у пивной. И даже ортодокс понимал, что пейзаж не изменится радикально за два десятилетия.

Но Программа и не была рассчитана на выглядывание из окна и вообще на соотнесение теории с практикой. В ней отсут­ствует научная система изложения, предполагающая вслед за построением теории стадию эксперимента. Текст Программы наукообразен—и только. При этом философские, политические, социологические термины и тезисы с поэтической прихотливо­стью переплетаются, образуя художественное единство. Сюжет Программы построен, как в криминальном романе, когда чита­тель к концу книги и сам уже понимает, кто есть кто, но все же вздрагивает на последнем абзаце, в сладостном восторге убежда­ясь в правильности своей догадки:

«— Читали?

—   Слышали?

—   Мы будем жить при коммунизме!»

Эра коммунизмаe ra kommunizma 60 е. Мир советского человека Поэзия партийных решений

Положения Программы не доказывались, а показывались, апеллируя скорее к эмоциям, чем к разуму. Когда-то Каутский грустил о временах, «когда каждый социалист был поэтом и каж­дый поэт—социалистом»7. Эти времена диалектически возрож­дались на глазах поколения 60-х. Программа партии была безна­дежно неубедительна логически, но доказывала верность обозна­ченной цели и выбранного пути самим своим появлением.

Сам факт существования Программы—при всех очевидных содержащихся в ней нелепостях — опровергал эти нелепости. Ци­фры Программы не соответствовали здравому смыслу, но впол­не укладывались в законы волевого счисления.

Характерно, что самые впечатляющие положения Програм­мы были отнюдь не самыми важными. Все говорили о том, что будет бесплатный транспорт, бесплатные коммунальные услуги, бесплатные заводские столовые. Дело, видимо, именно в прочте­нии Программы как художественного текста, в котором конкрет­ные и внятные детали берут на себя функцию пересказа. Трудно пересказать своими словами лирическое стихотворение или даль нейшее развитие принципов социалистической демократии. Но вот с приключенческим рассказом или бесплатным проездом в автобусе это сделать куда проще.

Также и в Моральном кодексе: запавшие в душу советского человека заповеди, которые чаще всего повторяются и пишутся на заборах,— это вовсе не самые главные тезисы. Это те, которые выражены афористически:

—   кто не работает, тот не ест;

—   каждый за всех, все за одного;

—   человек человеку—друг, товарищ и’брат8.

Эти кристаллы внятности вычленились из массы неудобова­римых формул, вроде «забота каждого о сохранении и умноже­нии общественного достояния»9.

Программу КПСС читали немногие. О восприятии ее следует говорить, имея в виду пересказ текста — то есть то, что осталось в сознании после бесконечного бормотания по радио и телевиде­нию, заклинаний в лозунгах и газетах. Конечно же, вышли в свет тысячи всяких научных трудов, трактующих Программу, но это фактор, который имеет отношение к пропаганде или карьере. Другое дело — сфера воображения.

Поэт Долматовский вопрошал:

Великая Программа, дай ответ,

Что будет с нами через двадцать лет?10

Вопрос кажется глупым: ведь как раз про это в самой Про­грамме и написано. Но в том-то и дело, что по сути ее текст предназначен не для буквального восприятия, а именно для трактовки, пересказа про себя и вслух, переосмысления, для полета фантазии.

Эра коммунизмаe ra kommunizma 60 е. Мир советского человека О чем мечтали люди?

Лирик мечтал о том, что «все лучшее в эпохах прошлых в дорогу заберем с собой». Он складывал в романтический рюкзак «и Моцарта, и стынь есенинских берез»11, отдавая дань интернационализму, партийности и почвенничеству.

Человек попроще размышлял о свободном столике в рестора­не и отдельной квартире. «Нигде не скажут «нет мест». Задумал жениться—мать не спросит с удрученным видом: «А где жить-то будете?»12

Прямое воплощение идеалов 17-го года виднелось неисправи­мому комсомольцу. «Глаза Программы смотрят нам в глаза, в них — нашей революции метели»13.

В представлении сатирика мечты о совершенном обществе причудливо, но гармонично сочетались с тревогой о будущем своей профессии: «При коммунизме человека общественные суды будут приговаривать к фельетону!»14

Поэтическая энциклопедия тем и прекрасна, что каждый нахо­дит в ней свое, как Белинский находил что ему нужно в «Евгении Онегине».

Заботы сатириков, кстати, были самыми показательными. Предполагалось, что недостатки должны изживаться с нечелове­ческой быстротой — то есть со скоростью, соответствующей но­вой шкале времени. Сатирики сбились с ног в поисках пер­сонажей для фельетонов будущего. После долгих дебатов в каче­стве резерва духовного роста остались грубияны, равнодушные, эгоисты. Остальных следовало забыть на перроне, когда государ­ственный поезд отправится в коммунизм. Это так буквально и изображалось: перрон, а на нем пестрый стиляга, синеносый алкоголик, толстая спекулянтка, прыщавый тунеядец. Все они задумчиво смотрели на отходящий состав с молодцеватыми пассажирами. Паровоз уезжал туда, где царствовали нестяжате­льство, братство, искренность. В новую Утопию.

30 июля 1961 года, когда страна прочла проект Программы КПСС, построение коммунистического общества этим и закон­чилось— то есть его построил каждый для себя, в меру своего понимания и потребностей. Во всяком случае, страна так или иначе применила Программу для насущных надобностей.

Жизнь предлагает художественные детали в загадочном обилии. 30 июля 1961 года в том же номере «Правды», где был напечатан текст Программы КПСС, нашлось место сообщению о выходе в свет очередного 22-го тома Полного собрания сочине­ний В. И. Ленина. Именно в этом томе содержатся слова вождя:

«Утопия… есть такого рода пожелание, которое осуществить никак нельзя, ни теперь, ни впоследствии…»15

Совпадение, конечно, символическое. Но вряд ли кто по-настоящему надеялся Программу КПСС осуществить — «ни теперь, ни впоследствии». Сам процесс, который именовался (всерьез или иронически) строительством будущего, продолжал творить небывалый в мировой истории феномен—советского человека.

Из книги П. Вайля и А. Гениса “60-е. Мир советского человека”

Примечания

Эра коммунизмаe ra kommunizma 60 е. Мир советского человека
Эра коммунизмаe ra kommunizma 60 е. Мир советского человека
Эра коммунизмаe ra kommunizma 60 е. Мир советского человека
Эра коммунизмаe ra kommunizma 60 е. Мир советского человека
Эра коммунизмаe ra kommunizma 60 е. Мир советского человека
Эра коммунизмаe ra kommunizma 60 е. Мир советского человека
Эра коммунизмаe ra kommunizma 60 е. Мир советского человека

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *