Москва XXIII век

«Москва в XXIII веке» или «Москва будущего»  — цикл из…

Примечания к книге 60-е. Мир советского человека

ФУНДАМЕНТ УТОПИИ 1 См. «Правда, 30 июля…

Игорь Шафаревич о социализме

Заключение к книге Социализм как явление мировой…

Великие утопии: Томазо Камапанелла

Прошло почти сто лет после первой Утопии,…

Москва в 1945 году

 В Москве существует хороший обычай. Каждый год, в мае и ноябре, преображаются витрины…

Великая Отечественная. Они и мы. Оккупированный Минск. Часть 2

Выношу благодарность 63 Богдану за прилежный копипаст моих постов    …

Главная -> Дорога никуда. Романтика

Дорога никуда. Романтика

После многолетнего застоя в сознании страны произошел сильнейший сдвиг, и сдвиг вызвал движение. Съехало с привычных мест все: мнения, критерии, верования и — люди24. Все в жизни взаимосвязано, и волочь к реке поваленный истукан было удобнее не в шевиотовой черной паре, а в ковбойке и баскетбольных кедах. Стиль эпохи требовал легкости, подвижности, открытости. Даже кафе стали на манер аквариумов — со стеклянными стенами всем на обозрение. И вместо солидных, надолго, имен вроде «Столо­вая— 43», города и шоссейные дороги страны усыпали легкомыс­ленные «Улыбки», «Минутки», «Ветерки». По дорогам с ветерком поехали невнятные люди без командировочных удостоверений. Куда и зачем? Да куда и за чем угодно. В том-то и состояла новизна, что определенной цели у этих кочевников и не было.

Цель выглядела туманно и заманчиво — Романтика. Так был назван этот хаотический порыв, и невнятность цели обеспечивала ту новую питательную среду, в которой свобода—любая—была главным компонентом. Собственно, в те годы романтика и сво­бода стали синонимами.

В 50-е тоже ехали. «Едем мы, друзья, в дальние края» — пели целинники. Когда-то так же отправлялись на коллективиза­цию двадцатипятитысячники. Путевка на освоение целины была приказом, не подлежащим трактовке.

Послесталинское брожение такой определенностью не обла­дало. Это было нечто вроде стихийной миграции леммингов, только шестидесятники топили себя в бескрайнем море Романти­ки. Точнее всего, как это часто бывает, сформулировала задачи и цели движения песня.

60-е принесли с собой новое явление, даже во многом были сформированы им — песни бардов. Барды — поэты, композито­ры, музыканты и певцы в одном лице — пели приблизительно то же самое, что комсомольцы, но их песни были искренни, нефор­мально лиричны и отчаянно прославляли свободу. Барды были по-своему целенаправленны:

Люди посланы делами, люди едут за деньгами,

Убегают от обиды, от тоски.

А я еду, а я еду за мечтами,

За туманом и за запахом тайги25.

В терминах реализма было не понять и не объяснить, что же это за поездка. Однако все становилось просто, когда на помощь приходил жаргон романтизма: «запах тайги» был более матери­ален и весом, чем «дела» и «деньги».

Романтизм 60-х оперировал понятиями расплывчатыми, пользуясь ими весьма размашисто. Казалось мелким копошиться на своей территории в виду распахнутой Вселенной, и возобладал романтизм космический, что дословно и обозначилось устремле­нием в космические просторы: 1агарин и писатели-фантасты бы­ли среди кумиров эпохи. В стихах явилась лунатическая лирика, на перронах — гитары, у киношных физиков — предпочтение ро­мантической догадки кропотливому расчету26.

Само слово «романтика», смутно связанное с Байроном и «Бахчисарайским фонтаном», уверенно заняло место на первых полосах газет. Самый популярный раздел «Комсомольской прав­ды» назывался по воскрешенной повести беззаветного мечтателя 20-х годов А. Грина: «Алые паруса». Эпитеты к романтике прила­гались самые поощрительные: «не искусственная и схематичная, а подлинная, живая, боевая и задушевная, активная и вдохновен­ная» 21. Единственный отрицательный герой в безоблачном рома­не «Туманность Андромеды» только и нехорош был, помимо некрасивого имени, недоверием к чистому порыву:

«—Романтика! — громко и презрительно сказал Пур Хисс и тут же съежился, заметив неодобрение зрителей»28.

Даже из этой короткой цитаты видно, что традиционный романтический конфликт предстал по-новому. А именно: не ге­рой-одиночка противостоял консервативному обществу, а наобо­рот— романтик-коллектив боролся и побеждал одиночек-ретро­градов. Не быть романтиком не позволял общественный этикет, куда более сильный, чем передовицы и молодежные рубрики. Неромантик молчал, когда пели все остальные. Пели передвига­ющиеся по просторам страны коллективы: команды кораблей, экипажи самолетов, геологические партии, связки скалолазов, туристские группы.

Не сердитесь, наши жены, Мы уходим петь29,—

и никаких других объяснений не требовалось, хотя и в те годы, разумеется, уходили строить электростанции, искать нефть и ло­вить рыбу. Но в целом стремление «петь» исчерпывающе объяс­няло мотивы ухода. Это в прежние времена к прохожим приста­вал с вопросами какой-то безумный чибис: «А скажите, чьи вы, и зачем, зачем идете вы сюда?»30. Теперь короткое «петь» броса­лось не только чибису, но и женам (они обязаны были оставать­ся дома), належенным диванам (хвоя мягче), друзьям (походные лучше), работе (профессионализм несовместим с романтикой, так как прикрепленностью к ремеслу — тоже несвобода).

Что касается поэзии, то в интонации новомирских крити­ков звучала растерянность: «Иногда кажется, что все поэты куда-то разъехались и в Москве или в Ленинграде стихов теперь боль­ше не пишут, а пишут их преимущественно в тайге, и в тундре, и в русской поэзии наступил кочевой период»31.

Даже у Иосифа Бродского явственно выступают атрибуты романтизма: «Да будет надежда ладони греть у твоего костра. Да будут метели, снега, дожди и бешеный рев огня» 32 И Бродс­кий не миновал всеобщей участи геологических изысканий 33, и у него в эпоху движения появились стихи с характерными на­званиями — «Шествие», «Пилигримы»:

И значит, не будет толка от веры в себя и Бога. И значит, остались только Иллюзия и Дорога34.

Дорога — ключевое понятие — как заклинание являлась в песнях бардов, будто сама по себе дорога способна дать ответ на все жизненные противоречия. Так оно, впрочем, и выходило, потому что Дорога и была Иллюзией. В соответствии со стилис­тикой романтизма дорога вела в никуда (одной из популярней­ших в те времена книг был роман А. Грина «Дорога никуда). Если составить частотный словарь бардов 60-х, «дорога» уверенно зай­мет первое место. Особенно настойчиво она поминается в пес­нях Юрия Кукина: «И весь мой путь — дорога, не стезя», «А мне б дороги далекие и маршруты нелегкие», «Опять тобой, дорога, желанья сожжены». Вот она, панацея от всех бед: «Дорогой, как единственной надеждой, все, что сломал, спаяю, починю»35.

Известно было, что с собой берут в дорогу — рюкзак, ледо­руб, томик Гарсия Лорки. Но главным была гитара, которая за­менила забытую гармонь и предвосхитила грядущий транзистор. Гитару, народный советский инструмент с прогрессивным оттен­ком, сохранил для далекого будущего привередливый Иван Еф­ремов:

«— У Карта Сана есть вечный инструмент со струнами времен Темных веков феодального общества. — Гитара, — подска­зала Чара Нанди»36.

Вот так, налегке, с одной гитарой, в которой даже все стру­ны не требовались, потому что бардовские аккорды прекрасно исполнялись на четырех — уходили в путь романтики. Необре­мененность вещами была для них столь же принципиальной, сколько и необязательность вознаграждения. Вместо денег была дорога.

В одном из главных фильмов 60-х — «Девять дней одного года» М. Ромма — ученый Куликов (И. Смоктуновский) приглашает к себе в институт ученого Гусева (А. Баталов): «Переходи ко мне. Мы получаем двенадцать квартир. — Зачем мне квартира?..»

В рамках романтического жаргона это говорится естествен­но, без надрыва:

Вместо домов у людей в этом городе небо, Руки любимых у них вместо квартир37.

В романе братьев Стругацких происходит характерное обсуж­дение условий труда: «А сколько платят? — заорал кто-то. — Платят, конечно, раз у пять меньше, — ответил Юрковский. — Зато работа у вас будет на всю жизнь и хорошие друзья, настоя­щие люди» 38

Разумеется, и в 60-е подобные пассажи воспринимались иро­нически, но знаменательно, что подсмеивались скорее над на­калом страстей, степенью преувеличения, чем над сутью анти­тезы «деньги — дорога». Так, у Гладилина «частник» не расста­ется с постоянным эпитетом «проклятый» 39. Но авторская иро­ния относится только к языковому штампу. Точно так же паро­дия «А я еду, а я еду за коврами, за туманом едут только дураки» была пародийна вдвойне: может, ехать за туманом и глупо, но за коврами — гнусно.

Стилевой разнобой, который вносили в одухотворенный по­рыв одиночки-стяжатели, нарушал гармонию. Несогласным при­своили имя — мещане — и принялись отчаянно с ними бороться.

Если когда-то бичевали только абажуры и слоников на комодах, то постепенно мещанство становилось источником всех бед — от невыученных уроков до фашизма 40. Виной всему оказывалась пассивность: «Есть еще очень много лю­дей на Планете, которые гасят свой разум. Они называются мещанами» 41. Не надо было заниматься антиобщественной деятельностью — достаточно было не заниматься общественной. Агрессивная нравственность не хотела ждать, когда мещанин поползет к плотине с динамитом в зубах—мещанина следовало обезоружить в стадии пассивной подготовки: на диване. Ему было слишком удобно лежать. Поэтому особую ненависть романтиков вызывала мягкая мебель: плюшевое кресло, кровать с шарами, тахта «лира». Взамен следовало обставить быт трехногими табуретками-лепестками, легкими торшерами, узкими вдовьими ложами, низкими журнальными столиками. Безразличный алю­миний и холодная пластмасса вытеснили теплый плюш. Такая квартира ощущалась привалом в походе за туманами.

Мещанство разоблачалось быстро, даже если маскировало себя атрибутами новизны, даже если мещанин «теперь хочет, чтоб в ногу с веком и чтоб модерн». Даже если он поет те же песни, остается главное различие: романтик поет бескорыстно, а мещане «поют под севрюгу и под сациви».

«Работать или зарабатывать»43—так лаконично поставлен вопрос для бойцов ССО (студенческих строительных отрядов). Это движение, начавшееся в самом конце 50-х, охватило студен­ческую молодежь к середине 60-х. Но беспечные веселые аскеты превратились в обыкновенных шабашников, когда разобрались, что жизнь не становится большим турпоходом самоотверженных интеллектуалов. ССО стали летним приработком, а их походные штабы ССО—солидными конторами с секретаршами, заседани­ями, приемными, степенными партийными словами «добре» и «лады».

Но это окостенение произошло не сразу, а вначале основными врагами романтиков были объективные трудности: рельеф мест­ности, погодные условия, новизна задачи. По Блоку, «роман­тизм твердит своему врагу: «Я ненавижу тебя, потому что слишком люблю тебя»44. Если уж человек выбирал вместо денег дорогу, то дорогу трудную, и трудности эти искренне и надрывно любил. Чеканную формулировку романтизма оставил популяр­ный бард тех лет Юрий Визбор:

Будем понимать мы эти штормы Как желанный повод для борьбы45.

Требовалась экстремальность ситуаций—такое развитие со­бытий, которое вело бы к оптимистической трагедии. Проза и поэзия в изобилии поставляли образы героев, которые гибли даже не во имя чего-то, а просто, чтобы выявить свою самодо­статочность. Писатели косили персонажей, как в криминальных хрониках. Тихому врачу Саше Зеленину из аксеновских «Коллег» требовалось броситься на спасение не подведомственных боль­нице амбаров и нарваться на нож46. Герой «Звездного билета» оставался жив, хоть и обязан был пройти штормы и ураганы, но зато погибал его старший брат—только для того, чтобы послу­жить примером младшему47. Даже невинное право на современ­ные вкусы приходилось отстаивать ценой жизни: «Носил он брюки узкие, читал Хемингуэя», за это получил презрительную кличку «нигилист», что оказалось впоследствии ошибочным: «Могила есть простая среди гранитных глыб. Товарища спасая, «нигилист» погиб»48.

«Кровавая» эпоха соотносилась с таким же бурным периодом прошлого. К услугам шестидесятников была суровая романтика революции и гражданской войны: «Если смерти — то мгновен­ной, если раны — небольшой»49. Комиссары, всю мебель кото­рых составляла деревянная кобура маузера, вновь стали героями. С ними сверялись в мечтах, они снились ученому перед ответст­венным опытом, как в 50-е перед посевом колхознику снился Сталин. Апелляции к образам гражданской были настолько обы­денными, что даже у совершенно разных литераторов тех лет встречаются почти дословные совпадения. «Грозные, убежден­ные, в меня устремляя взгляд, на тяжких от капель буденовках крупные звезды горят»50—у Евтушенко. «И комиссары в пыль­ных шлемах склонятся молча надо мной»51—у Окуджавы. Имен­но шашкой красного конника молодой бунтарь рубит мещан­скую полированную мебель в пьесе Розова52.

Стихия бунта, мятежа, конной атаки подкупала своей искрен­ностью и чистотой и сама очищала вовлеченных в вихрь стра­стей. Сильное чувство было ценно само по себе, причем настоль­ко, что в человеческой жизни высвобождалась даже одна сфера, свободная от коллективного романтизма —любовь.

В любви торжествовал романтизм индивидуалистический. Че­ловек кинулся осваивать новые просторы не только ввысь и вширь, но и вглубь—в сферу интима.

 

Крона и корни. Народ

Само это понятие — советский народ — настолько невнятно,! расплывчато и так…

Интернет: попытки создания в СССР

Автор: Вячеслав Александрович Герович (р. 1963) историк науки, преподаватель Массачусетского технологического…

#footernav -->